Денни Элфман Итак, мы начинаем. Имей в виду, что мы можем делать перерывы. Мы даже можем изменить вопрос, если тебе не понравится то, что ты сказал. Ты можешь сам предлагать тему. Никакого давления.

Тим Бёртон: Я говорю поток сознания. Что будет, то будет.

ДЭ: Давай начнем с чего-нибудь легкого. Когда ты взрослел, какие фильмы и режиссеры особенно повлияли на тебя?

ТБ: Ну, будучи большим поклонником фильмов про монстров, могу назвать монстров от «Юниверсал» и японские научно-фантастические фильмы, как, например, фильмы Иширо Хонды. Ну а потом были итальянцы, как Марио Бава.

ДЭ: Какие именно фильмы произвели наибольшее впечатление?

ТБ: «Черное воскресенье» Бавы, вероятно. Помню, в Лос-Анджелесе я провел целую неделю, смотря фильмы ужасов. После того, как ты посмотрел два фильма подряд, ты входишь в некое состояние мечты, и вот около трех часов ночи показали «Черное воскресенье». Это было как твое бессознательное, как сон, почти как галлюцинация. Я также подумал, что я один из немногочисленных поклонников дублированных иностранных фильмов. Я люблю дублированного Феллини или Баву, потому что это добавляет сюрреализма. Я предпочитаю дублирование, потому что образы настолько сильны, что ты не хочешь отводить глаза для чтения субтитров.

ДЭ: Какой-нибудь фильм спровоцировал у тебя ночные кошмары?

ТБ: У меня никогда не бывало кошмаров от фильмов. На самом деле, я помню, как мой отец говорил мне, когда мне было три года, что я испугаюсь, но я никогда не пугался. Ты знаешь, меня гораздо больше пугали моя собственная семья и реальная жизнь. Я думаю, для меня куда большим кошмаром было, если кто-то говорил мне идти в школу или есть завтрак. Меня в холодный пот бросает от подобных вещей. Я думаю, что фильмы помогают тебе устранить подобного рода вещи и чувствовать себя более комфортно. Я был крайне взволнован, когда посмотрел «Изгоняющего дьявола» первый раз. Образы, как те, что в «Черном воскресеньи», остаются с тобой. Я всегда наслаждался ими.

ДЭ: Это навевает мне монстров из нашего детства. Как, по твоему мнению, они сравнимы с нынешними?

ТБ: Что мне нравится в старых монстрах, так это то, что их образы были очень сильными и запоминающимися. Я нахожу, что многие нынешние монстры – просто назойливы. У них так много всяких маленьких щупалец, и хвостиков, и всего прочего, но у них нет силы образов, которая была у старых монстров. Компьютерная графика отяжеляет. Ты скучаешь по человеческому элементу, как Борис Карлофф, который обычно играл монстров. Даже в «Создании из Черной лагуны» это был парень в костюме, и поэтому ты чувствовал человеческое внутри него. Я думаю, это важно. Это всегда интересно – видеть, что ты создаешь персонаж, у которого есть эмоции. Это можно делать и это делается.

ДЭ: Ты когда-то сказал, что монстры куда более сердечны, чем люди в тех фильмах. Ты до сих пор думаешь так?

ТБ: О, да. Это как в обществе. На самом деле, это, наверное, стало еще экстремальнее. Между индивидуальностью и монстром ставится знак равенства. Все жадно поглощается бюрократией. Даже в процессе создания фильмов на студиях раньше тебе приходилось иметь дело с личностями. А теперь ты имеешь дело с бюрократией, когда во главе никого не оказывается, как только возникает проблема. [смеется] Поэтому я думаю, что с годами это только усилилось.

ДЭ: Я полагаю, есть некоторая ностальгия по старому кино. Некоторые из старых фильмов можно ставить в пример, некоторые – нет.

ТБ: Некоторые фильмы, конечно, нельзя. А некоторые, которые ты любишь, конечно же, можно. Очевидно, что повествование фильмов стало быстрее, а у старых фильмов есть более медленный стебель, который на своем пути обвивает вас. Когда ты смотришь старые фильмы, тебе не приходит в голову мысль: «Н-да, хотел бы я, чтобы этот эпизод был быстрее».

ДЭ: Из-за этого их сложнее показывать нашим детям, потому что они ожидают увидеть то, что на самом деле не существует, и принять это.

ТБ: Это правда. До того, как дети начинают смотреть фильмы, они уже приучены к видеоиграм и прочему. Так что чувства медленного повествование уже ушло. Жаль, потому что есть что-то по-настоящему интроспективное в фильмах, которые дают тебе возможность помечтать.

ДЭ: Ты зависал на кладбище, когда был ребенком, не так ли? Я принимаю это, потому что там было очень мирно и спокойно, эти прогулки по кладбищу позволяли тебе погрузиться в себя.

ТБ: Люди думают, что это омерзительно и нездорово, но это было на самом деле увлекательно. В этом была загадка, непосредственное соседство жизни и смерти в том месте, оказаться в котором ты действительно не предполагал.

ДЭ: Ты когда-нибудь верил – или наполовину верил – в привидений?

ТБ: Да. Что-то я видел, что-то чувствовал. Я думаю, большинство людей верит. Думаю, все дело в том, насколько ты подавляешь это в себе. Но я не заявляю налево и направо: «О, Боже, я был похищен НЛО» или «Я видел таких-то привидений».

ДЭ: Ты видел каких-либо привидений на кладбище, где ты зависал?

ТБ: Я чувствовал энергию. Большинство людей так говорят о кладбище: «О, это всего лишь скопище мертвых людей, это жутко». А для меня это энергия, и это не зловеще и не мрачно. В этом позитивное чувство. Это как мексиканский «День Мертвых». Для меня это правильная идея. Это – празднование. Это куда более беззаботно. И в это вовлечен юмор – цвет и жизнь. Мы говорили об этом, когда делали «Труп невесты». Мы старались сделать это похожим на парад Дня Мертвых, который весьма позитивен.

ДЭ: Однажды, давно, мы с тобой пришли в одну комнату на студии CTS, в которой по идее был призрак ребенка. Помнишь? Все на студии постоянно рассказывали нам про это, и вот мы вошли туда и стояли некоторое время в этой темной, жуткой комнате. Как и следовало ожидать, ничего не произошло. А ты был в каких-нибудь комнатах, где ты ощущал присутствие призрака?

ТБ: Я был в некоторых номерах отелей в Венеции.

ДЭ: Ты целенаправленно посещал подобные места?

ТБ: Я думаю, что если делать подобное целенаправленно, ничего не произойдет. Это происходит тогда, когда ты открыт для этого, но не думаешь об этом. Поэтому мой ответ – нет. Я никогда не устраивал спиритических сеансов.

ДЭ: Я хочу спросить тебя о Винсенте Прайсе. Когда я встретился в первый раз с тобой, ты сказал мне, каким героем он был для тебя. Тогда я увидел короткометражный мультфильм, который ты сделал, "Винсент". Ты сделал его, вдохновившись Винсентом Прайсом?

ТБ: Он очевидно основан на чувстве, которое возникало от просмотра его фильмов. Я чувствовал себя связанным с ним, и это помогло мне пройти через жизнь. Я написал все это и решил послать это ему. Я понятия не имел, что случится. Было наиболее вероятно, что он не станет мне отвечать, но он ответил немедленно, и он, как оказалось, действительно понял это. Это заставило меня почувствовать себя действительно великим. Он рассмотрел это не как вещь поклонника. Именно поэтому это было действительно важно для меня. Трудно получить продвижение для своих проектов, а еще труднее встретить кого - то, кем ты восхищаешься. Ты никогда не знаешь, каким он окажется в реальной жизни. Ведь он может оказаться полнейшей задницей, понимаешь? Но он был настолько велик и благосклонен, и даже при том, что это был короткометражный фильм, он помог мне сделать его. Это было моим первым опытом, и он оказался положительным. Это остается с тобой навсегда. Когда наступают нелучшие времена, все, что нужно сделать, - это просто в памяти вернуться к подобным моментам, этим особенным моментам, и ты чувствуешь, что можешь идти дальше. Ты понимаешь, что кто-то вроде Винсента Прайса, который в кинобизнесе уже миллион лет, является таким интересным парнем. Он помогал колледжу искусств в Восточном Лос-Анджелесе, спонсируя его большим количеством произведений искусства, его интересовало все вокруг. Такие моменты помогают тебе идти дальше, когда ты чувствуешь себя обессиленным.

ДЭ: В художественной школе у тебя было прозрение, когда ты понял, что тебя больше не беспокоит то, что говорят учителя по поводу твоих рисунков. Как это произошло?

ТБ: Это было на фермерском рынке. Мы пришли туда рисовать людей с натуры. Я сидел там и чувствовал себя паршиво, пытаясь рисовать так, как они мне говорили рисовать. Поэтому я просто сказал: «Да пошло всё!» Я почувствовал себя так, будто принял некое лекарство, и мой мозг неожиданно расцвел. Такого со мной никогда потом не происходило. С того момента я просто рисовал так, как я хотел, рисовал по-другому. Я не рисовал ЛУЧШЕ, я рисовал ПО-ДРУГОМУ. Я освободился от обязательства учитывать то, что думают другие. Это напоминает мне то, как ты рисуешь, будучи ребенком. Все детские рисунки красивые. А потом ребенок либо начинает рисовать еще лучше, либо говорит: «Ох, я больше не умею рисовать». Если кто-то говорит тебе, что ты не умеешь, это не значит, что ты не умеешь. Это научило меня прислушиваться к тому, что внутри меня, расцвести наилучшим образом. С тех пор я ждал, что это чувство посетит меня снова, но пока не посетило. Но, по крайней мере, один раз это произошло [смеется]. Это произошло, и мои рисунки изменились в правильную сторону.

ДЭ: И вскоре, что интересно, ты стал аниматором на Диснее. Очевидно, что ты не подошел под их трафареты, но, тем не менее, твои таланты не остались незамеченными.

ТБ: Опять же, это одна из тех странных временных вещей. Если бы это происходило в любой другой отрезок развития компании Диснея, меня бы непременно уволили. Но в то время у компании в общем-то не было определенного направления, а я был под крылом великого аниматора Глена Кина. Я был чем-то вроде его ассистента, и он пытался помогать мне рисовать лисичек и все прочее, но я был совершено бесполезен. Они это обнаружили, но вместо того чтобы уволить меня, они дали мне другие проекты, потому что им нравились мои рисунки. Это длилось год. А потом я рисовал то, что хотел, парочку лет. Это было очень важно, потому что впоследствии из этого вышли такие вещи, как «Винсент» и «Кошмар перед Рождеством».

ДЭ: Я не знаю, знают ли многие поклонники о глубине твоего о безумного увлечения рисунками и искусством. Когда я рссказываю, как я начал писать песни для «Кошмара», люди удивляются, что он не начинался со сценария. Вместо этого у тебя были только история и ряд удивительных рисунков.

ТБ: Именно поэтому я очень благодарен за шоу в MoMA. Не было категорий: “О, это - фильм. Это - рисунок. Это - фотография.” Была попытка показать, что все это - творческий процесс, в котором есть различные способы. Я думаю, мы оба, и ты, и я, ненавидим категории. Люди всегда пытаются засунуть вас в коробку и сказать: “О, он в рок-группе. Теперь он - композитор, но он пишет только определенные вещи.” Вы боретесь с этим каждый раз, когда делаете кое-что. Выставка в MoMA показывает, что каждый подход - часть той же самой вещи, идеи — написано ли это, нарисовано ли, или это музыкальный фрагмент.

ДЭ: Я хотел бы коснуться одного из твоих спрятанных талантов, такого как написание стихов. Когда я начал делать музыку к «Кошмару», я был удивлен узнать, что ты уже написал много замечательных фрагментов для текстов песен, и все они попали в окончательные варианты песен.

ТБ: В детстве моим любимым писателем был Доктор Сеусс. В его работах была лирическая природа и простота, которые нравились мне. Я всегда поражаюсь людям, которые делают что-то простейшим путем, но при этом наполняя это повествованием и эмоциями.

ДЭ Хочу сделать заявление: моя любимая строчка это «Наверное, это голова, которую я нашла в озере» из «Кошмара перед Рождеством». Это твоя строчка, не моя.

ТБ: Но ты заставил ее звучать так хорошо!

ДЭ: Теперь я хочу взять тебя к моменту "Бэтмана" в твоей карьере: Это только третий твой художественный фильм, и ты все еще новый ребенок под давлением. У тебя даже нет еще фильмографии, кроме комедий, у тебя нет коммерческого послужного списка. Как я вспоминаю, давление было огромно. Производство было огромно. Бюджет, в течение времени, был огромен. Как ты справлялся с этим?

ТБ: Помогло быть в Англии. Там тогда немногое происходило. Ты мог действительно пойти и сосредоточиться на кино и не быть вовлеченным во все эти вопли, такие как: "Кто собирается играть Бэтмана? О, они выбрали Майкла [Китона]”. Вся эта шумиха, которая является только пустой тратой времени. Быть в Англии было очень полезно. Даже при том, что это была высокобюджетная вещь, на него все еще не сильно обращали внимание.

ДЭ: То есть ты был под небольшой протекцией.

ТБ: Немножко. Джек Николсон был уже большой звездой. Он меня защищал. Он был очень влиятельным, и когда на меня начинали давить, он мог использовать своё влияние, чтобы ослабить это давление. Он оказывал большую поддержку.

ДЭ: Я всегда задавался вопросом, было ли именно это давление причиной для того, чтобы идти дальше к "Эдварду Руки-ножницы" сразу после "Бэтмана", желая меньшего проекта с меньшим количеством давления.

ТБ: Я думаю, частично. Но странность была в том, что делать низкобюджетный фильм сразу после "Бэтмана" было очень трудно. Все думали: "О, Вы сделали это большое кино, таким образом это - другое большое кино". Но это не было большим кино. Я просто отправился в болоте во Флориде, и люди готовы были дать мне миллион долларо, потому что я только что сделал "Бэтмана". Пришлось поступиться многим, только для того, чтобы сделать этот фильм. Но, да, было приятно вернуться к менее масштабным проектам. В то время всё становилось хуже. Когда я делал «Бэтмена», никто не слышал про слово «привилегия». Такого слова не было вообще в языковом обиходе.

ДЭ: Правда. Это еще не вошло в словарь. Для "Руки-ножницы" у тебя была большая вера в Джонни [Деппа], прямо c самого начала. Он был в значительной степени непроверенным в этом плане — у него было только телешоу ["Джамп Стрит 21"]. Припоминаю, тебя пытались заставить взять на роль кого-нибудь другого. Как тебе удалось найти веру и разглядеть что-то под тем, что Джонни показал в работе на телевидении? В нем определённо было большее, и ты это увидел.

ТБ: Это было точно по этой причине. Встречая его, ты понимаешь, что есть восприятие его только как идола подростков, но он - не такой. Это только лишь то, как он был воспринят обществом. Но он не был этим.. И это точно подходит для Эдварда: “Я - не то, что люди думают. Я - что - то еще.”

ДЭ: Ты понял все это, просто встретившись с ним?

ТБ: Да, абсолютно. В том-то и дел. И я мог сказать, что он понял. Вы можете всегда чувствовать, понимает ли кто-то вашу динамику. Есть определенный болезненный момент в этом. Джонни не лицо со страницы "Удара Тигра" [название популярного глянцевого журнала - прим.Helga], даже если весь остальной мир видит его страницей подросткового журнала. У него есть намного больше глубины, намного больше эмоций. Печально, когда это случается с людьми. Так что это очень легко определить, даже не говоря много об этом.

ДЭ: Ты известен работами на удивительных площадках, где используется настолько мало спецэффектов, насколько это только возможно. Если только за исключением фильма «Марс атакует!», но даже там у тебя были преимущественно живые актеры, а марсиане были сделаны достаточно быстро. Теперь же ты вовлечен в «Алису в стране чудес», а это уже другой зверь. Каково было работать над этим?

ТБ: Это абсолютно противоположно тому, как я обычно делаю фильмы. Обычно, первое, что я знаю, это особый настрой и ощущение сцены. Это первое, что ты видишь. Теперь же это последнее, что ты видишь. Это фактически как быть Алисой в Стране Чудес». Грёбаное дело. Ты понимаешь, когда снимаешь, что что-то из того, что ты снимаешь, в итоге окажется не совсем таким же, потому что большинство элементов добавятся позже. Всё только в твоей голове, и это беспокоит. Я действительно нашёл это довольно сложным для себя, потому что ты не видишь кадр вплоть до окончания процесса. Даже когда мы делали «Кошмар» или «Труп невесты», мы получали несколько кадров, и можно было увидеть настрой. А это делается через задницу.

ДЭ: Здесь мы собираемся закончить эти небольшие свободные ассоциации.

ТБ: Ага. Это всегда плохой знак.

ДЭ: Это реальность [Бёртон смеется]. Какова была твоя идея реальности в детстве?

ТБ: Ну, в тех вещах, которые я всегда любил. Люди говорят: «Фильмы про монстров – это все фантазии». Но фантазия престает быть фантазией, если она связана с тобой. Это как в случае со сном. У тебя ночной кошмар, со всеми этими безумными образами, но он – реален. Ты просыпаешься в холодном поту, напуганный. И это совершенно реально. Поэтому я всегда думал, что люди, которые пытаются категоризировать нормальное и ненормальное, светлое и темное, бла-бла-бла, упускают из виду главное.

ДЭ: Я помню, что ты сказал мне, когда сражался против категории R для «Бэтман возвращается», что было совершенно абсурдно, потому что в фильме не было настоящей жестокости, соотносимой с этой категорией. Ты сказал: «Знаешь, что страшно для ребёнка? Когда они слышат, как кто-то из родственников пришёл домой и натыкается на мебель, потому что напился. Это страшно для ребёнка. Не монстры!»

ТБ: Именно! Или когда твоя тётушка с кроваво-красной губной помадой, тянется к тебе своими губами длиной три фута, чтобы смертельно поцеловать твое лицо. Это страшно!

ДЭ: [смеётся] Ладно. Животные. Какую роль играли животные в твоём восприятии реальности?

ТБ: Ну, у меня была собака, пара собак.

ДЭ: Может, ещё и енот.

ТБ: И енот. Две собаки и енот действительно могут быть твоим сердцем и душой. Думаю, это довольно грустно, но это может быть сильнейшей эмоциональной связью, что у тебя есть. В такой любви есть чистота. Это хорошо вспоминать, за это хорошо держаться и распространять среди людей. По крайней мере, это показывает, что такое возможно.

ДЭ: Уроды.

ТБ: Нас всех так раньше называли [смеется]. Когда я слышу это слово, я сразу думаю: «Значит это кто-то, с кем бы мне непременно захотелось познакомиться и сойтись».

ДЭ: Добро и зло.

ТБ: Иногда трудно сказать. В том-то и дело. Особенно, когда ты делаешь фильм, ты испытываешь добро и зло от двадцать до ста раз в день. Ты не совсем уверен, где одно пересекается с другим. Это довольно скользкий путь.

ДЭ: Сместилось ли твоё понятие о реальности теперь, когда у тебя есть дети?

ТБ: Определённо, ты становишься приземлённее, но в то же время, всё становится сюрреалистичнее. И здорово вновь соединиться с этими абстрактными чувствами. Это хорошо, потому что художник всегда помнит, что вещи нужно видеть в их новизне. Это как странная, замысловатая поэзия, то, как дети воспринимают все вокруг. Иногда это довольно красиво. Это как бы раздувает твой мозг и в то же время приземляет. Так что это здорово.

ДЭ: Последний вопрос. Тебе не обязан отвечать – это просто личный вопрос. Меня это всегда интересовало, но я никогда тебя об этом не спрашивал: Почему из всего мира именно меня наняли писать музыку к «Большому приключению Пи-Ви»? Потому что это казалось совершенно бессмысленным, даже для меня.

ТБ: [смеётся] Мы никогда об этом не говорили, не так ли? Для меня это довольно просто. Я приходил смотреть на выступления твоей группы, в таких местах, как «У Мадам Вонг».

ДЭ: Но это было совсем не похоже на саундтрек к фильму.

ТБ: А для меня было похоже. Я всегда думал, что ты очень киношный. Я не знаю даже, что это значит. В том, что ты делал, была сильная повествовательная направленность. И это было театрально. Также потому, что я тогда ещё не снял ни одного полнометражного фильма, я просто откликнулся на твою работу. Хорошо было соединиться с кем-то, кто, по моему мнению, к тому времени сделал гораздо больше, чем я.

ДЭ: Ну, Джонни и я оба в долгу перед тобой.

ТБ: Это все здорово. Как я уже сказал, здорово то, что я знаю тебя дольше, чем кого бы то ни было. Это здорово иметь собственную историю с кем-то, видеть, как они делают новые, интересные вещи. У нас есть новая задача перед нами, это точно. Но ты посмотришь на это, а потом решишь, хочешь ли ты уйти.

Перевод Helga

При использовании текста, просьба указывать автора перевода