Эмир Кустурица: «Ненавижу Голливуд»

Знаменитый сербский режиссер убежден, что главная задача художника – воевать с миром

В 1980-м, после шумного успеха фильма «Помнишь ли Долли Белл?» (премия за дебют в Венеции) о проблемах боснийской молодежи 60-х, Эмир Кустурица был провозглашен «режиссером XXI века». Все его последующие фильмы, кроме, пожалуй, «Аризонской мечты», имели успех и в прокате, и у критики. Картина «Папа в командировке» получила «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, «Подполье» – тоже, «Черная кошка, белый кот» – приз за режиссуру в Венеции, «Время цыган» – приз за режиссуру в Каннах. Кустурица – один из четырех режиссеров за всю почти 60-летнюю историю Каннского фестиваля (наряду с Френсисом Фордом Копполой, Билле Аугустом и Сехеем Имамурой), дважды увозивших из Канн «золото». Ни с одного фестиваля с пустыми руками пока не уезжал. Когда в 1995 году после победы в Каннах многие подвергли «Подполье» жесточайшим нападкам за излишнюю метафоричность, эклектичность и слишком явно расставленные политические акценты, Кустурица неожиданно болезненно отреагировал на критику и объявил о своем уходе из кино. Но потом снял «Черную кошку…», а сейчас привез в Канны трагифарс «Жизнь – это чудо» о балканском конфликте, о любви на войне, о нагромождении нелепостей, сопровождающих любую братоубийственную бойню. Имидж небритого молодого бунтаря Кустурица до сих пор держит стойко. Впрочем, в смокинге он выглядит почти нелепо, и кажется, ждет не дождется, когда можно будет переодеться в футболку и оттянуться с бас-гитарой. Во время Каннского фестиваля Кустурица встретился с обозревателем «НГ».

– Эмир, вам не кажется, что фильм немного опоздал? Вы сами уже сказали все, что думаете про эту войну.

– С чего вы взяли? Когда я скажу все, я умру. А что, разве тема любви, семьи, страданий отыграна, закрыта? Не ищите в этом фильме политику, не надо смотреть этот фильм как антивоенный манифест. Этот фильм – моя эмоциональная реакция на любовь, на семью, а война – не более чем фон, на котором еще лучше видно, что жизнь – это чудо. Совершенно неважно, где происходит дело, реальные события этой истории несут в себе приметы всех подобных войн – хоть в Руанде, хоть в Корее.

– В одной французской газете видела заголовок: «Кустурица – солдат любви». Как это понимать?

– Оч-чень смелое заявление. Ну да, я – солдат любви, причем стойкий и непримиримый солдат. Любовь – единственная мотивация жизни, единственный ее смысл. Даже больше скажу: я и работаю-то только на нее.

– В каком это смысле? Как художник или как мужчина?

– Как мужчина я просто люблю свою семью. А как художник я обязан делать людей счастливыми, хоть на какое-то время, я хочу и пытаюсь дарить людям утопию.

– Утопия – это обман, она не может быть счастьем.

– Бросьте, без нее вообще никто бы не выжил. Раньше я думал, что искусством можно изменить мир, сделать его лучше. Потом быстро понял: черта с два, этот мир не изменишь, значит, остается только воевать с ним. Сегодня мир опутан прагматизмом, все имеет свою цену, мир постепенно становится планетой потребителей, где не осталось места утопиям. Вот это кошмар, и с этим я борюсь как могу.

– Когда вы вызывали известного сербского ультранационалиста на публичную дуэль на площади в Сараево, вы таким образом тоже боролись с миром?

– Это было немножко другое. Из-за таких, как он, все произошло. Хотя… Не знаю… Почему все спрашивают об этой истории? Это было десять лет назад, да и противник мой не пришел, хотя я ему сказал: можете сами выбирать оружие. Он просто понял, что в любом случае останется дураком. Зато пришла его жена и как начала меня лупить. А он струсил. Гад.

– Вы упорно называете себя югославом, хотя такой национальности нет. Это что, своеобразная дань родине?

– Я, откровенно говоря, не знаю, что такое «родина». Я знаю, что такое «моя земля», я знаю и всю жизнь буду помнить ее запах, звук опадающих листьев, буду помнить прикосновения к знакомым и любимым предметам. Это то, что мир сейчас безудержно теряет и что мне хочется хоть чуть-чуть, хоть как-то вернуть, – эмоциональную память. Я ненавижу прагматизм. Поэтому и не стал работать в Голливуде, мне там все противно. Там все эмоции под присмотром, под арестом, там работает огромная машина, чтобы не выпускать их из-под контроля. Я не хочу работать на какого-то безликого господина по имени Никто, он лишен человеческих чувств, он стерилен, у него не только эмоций нет, но он даже ничем не пахнет. Это ужас какой-то. Я ненавижу Голливуд Брюса Уиллиса, Кевина Костнера, они тоже – никто, они одинаковые и одинаково работают на этого стерильного господина. Это вредно для окружающей среды, это хуже любой радиации.

– Ваш дом теперь навсегда в Париже?

– Дом? Дом… Я не знаю, есть ли у меня дом. Мой настоящий дом остался в Сараево, его больше нет, его сожгли, разрушили. Я живу не в Париже, а в пригороде, купил дом у русского эмигранта. И понял, почему в России великая литература – они все творили за городом. В городе создать что-либо невозможно.

– Почему вы так любите снимать про цыган? «Время цыган», «Черная кошка, белый кот», в других фильмах они у вас то и дело появляются…

– Цыгане – совершенно особые люди. Они маргиналы. А я обожаю маргиналов, у них жизнь и сознание незамутненное, почти детское, они не участвуют в этой нашей запрограммированной жизни. Для цыган существуют только деньги, любовь, семья. И все. Ничего лишнего. Я сам пытался стать маргиналом, но уже поздно было. Еще аутсайдеров люблю – у них совершенно особый взгляд на жизнь.

– Еще бы. А как можно ни с того ни с сего стать маргиналом?

– Представьте, что вы привозите в родной город Золотую пальмовую ветвь…

– С трудом, но представила.

– Вы привозите ее в Сараево, а там население 300 тысяч человек. Сначала вы ошалели от счастья, потом еще месяц-другой ходите счастливый, а потом чувствуете, что из вас делают – ну как это точнее назвать – туристическую достопримечательность, памятник, элемент системы. И становится тесно, душно. Вот тогда я и начал играть на гитаре, на бас-гитаре, чтобы все увидели, что я по натуре маргинал. Мне тогда даже запретили в киношколе преподавать. Как это так, профессор – и какой-то рок-музыкантишка. Специальная комиссия Министерства культуры собиралась, театр абсурда какой-то.

– Говорят, на съемочной площадке вы невыносимы.

– Не совсем так. Я просто хочу создавать шедевры, я хочу, чтобы каждый кадр был шедевром. А в фильме примерно 2000 кадров. Значит, мне нужно 2000 шедевров. Конечно, нервы сдают, я и кричу, и грязно ругаюсь.

– Некоторые даже рукоприкладство позволяют.

– Не сомневаюсь. Но сам не пробовал. Довольно того, что я продюсеров довожу до обмороков, делая по 20 дублей. К концу работы продюсеры, как правило, собираются меня душить. Но пока везло. Я им объясняю, что Кубрик по 40 дублей делал, но их это, в отличие от меня, с действительностью не примиряет.

– Вам, между прочим, осенью 50 стукнет. Не задумывались, как оно там, в старости, маргиналом быть? Уже не похиппуешь…

– Пятьдесят… Я не женщина, но при упоминании о летах грущу. Когда-то мой сын на похоронах моего отца сказал: «Я теперь понял, что такое смерть. Вот яблоко упало, сгнило, а потом на этом месте новое яблоко прорастет». Так неужели я не прорасту где-нибудь когда-нибудь?

– Наверное, все-таки на своей земле, в Сербии?

– Нет. Там сожгли мой дом. Я никогда не вернусь туда.

Режиссер Эмир Кустурица: "Где бы я ни был и в каком состоянии бы ни пребывал, я всегда буду чувствовать связь со своей культурой"

Эмир Кустурица, режиссер-легенда, почетный гость Московского кинофестиваля, не обманул наших ожиданий, приземлившись в Шереметьево минута в минуту. Причем в самом что ни на есть благодушном настроении: от его обычной, несколько высокомерной повадки не осталось и следа: "балканский принц" начал давать интервью прямо на ходу, спускаясь с лестницы VIP-зала Шереметьево. Помянул, кстати, и Толстого с Достоевским. В его устах это не прозвучало обычной вежливой банальностью: известно, что господин Кустурица с детства "ушиблен" русской культурой. В тот же день, представительствуя на открытии ММКФ, он говорил по-сербски, а не по-английски. Чтобы, видимо, обозначить родство с Россией, страной, которая для Кустурицы всегда была одновременно манящей и угрожающей. Кстати говоря, эти мотивы — дружбы-вражды со "старшим братом" бывшей Югославии — проскальзывают и в его новом фильме, показанном на открытии ММКФ. "Завет", премьера которого состоялась месяц назад в Канне, — притча, в которой прослеживаются и политические аллюзии, и фольклорные мотивы. Хотя это далеко не лучшее произведение Кустурицы: чувствуется усталость, злоупотребление старыми фишками. Да и сам он — усталый гений, которому, похоже, смертельно надоели и светская суета, и необходимость всегда быть в творческой форме, и самое кино. Правда, на вопросы Эмир Кустурица отвечает охотно.

— Господин Кустурица, насколько мне известно, вы не первый раз в нашей стране?

— Да, я уже приезжал на Московский кинофестиваль — чуть ли не двадцать лет тому назад — и даже был включен в состав жюри. Вместе с Иржи Менцелем, Йосом Стеллингом и Чжаном Имоу...

— А председателем был сам Анджей Вайда? Такой звездный состав жюри не снился даже Каннскому фестивалю.

— Да, интересные были времена, многообещающие... В тот достопамятный 1989 год рухнула Берлинская стена — казалось, что после этого на планете навсегда наступят мир и согласие.

— Сербы тоже пребывали в состоянии эйфории?

— Мне не хотелось бы говорить о Сербии, потому что все, что бы я ни сказал, не пойдет на пользу сербам...

— Потому что весь мир ассоциирует Сербию с вашей персоной?

— К сожалению. Просто я не всегда осознавал груз этой ответственности. Впрочем, в ином случае — если бы, скажем, осознавал — это чувство придавило бы меня. Режиссер, человек, занимающийся творчеством, не должен вникать в такие вещи: чем дальше от политики, тем лучше.

— Тем не менее все ваши фильмы, начиная от самых ранних вроде "Отца в командировке", так и пронизаны "политикой". В определенном смысле, конечно...

— Вот именно, в определенном смысле. Здесь есть некоторый парадокс: с одной стороны, художник не должен политиканствовать, а с другой — как без политики, которой буквально пронизана вся наша жизнь? Кроме того, если какая-то проблема не решается политическим путем, она, как ни странно, может привлечь к себе внимание через образ, стать действеннее и даже нагляднее в интерпретации искусства. Так бывает. То есть по-своему мы, художники, делаем работу политиков: то, что они скрывают, недоговаривают или, наоборот, забалтывают, мы — в меру своих сил и таланта, разумеется, — как бы являем миру. Вот так.

— Вы родились и выросли во взрывоопасном регионе — на Балканах. Как вы думаете, это каким-то образом повлияло на ваше мироощущение? Чувствовали ли всю свою жизнь такое, знаете ли, "нетерпение сердца"?

— Трудно сказать. Определить, что, собственно, является главной частью твоей личности — генетическая зависимость или привнесенные обстоятельства, иногда невозможно. Хотя я действительно — где бы я ни был и в каком бы состоянии ни пребывал — всегда чувствую связь со своей культурой. Быть гражданином мира и — шире — частью Вселенной можно, лишь не порывая связей с той магмой, варясь в которой ты и стал человеком, личностью. Это и есть тот самый бэкграунд, культурный фон, вне которого ты не существуешь. Или представляешь собой абсолютную пустоту. Нельзя взять и враз переменить участь, она дается тебе раз и навсегда.

— В своем последнем фильме, "Завет", вы как будто проигрываете вновь все ваши привычные мотивы: деревня, мальчик, дедушка, фантасмагория народной жизни и вторжение "порочного" города, современной цивилизации в эту естественную жизнь...

— Да, от себя не уйдешь. Хотя этот мой фильм, быть может, символичнее, чем ранние мои картины. Грубо говоря, умирающий дедушка — это как бы символ моей умирающей страны, которая может пробудиться только от какой-нибудь животворящей идеи. Как пробудился дедушка, которому вдруг стукнуло в голову, что, прежде чем отойти в мир иной, нужно оставить свой завет внуку.

— Кстати, о внуке. Многие ваши фильмы — и уже упомянутый "Отец в командировке", и "Завет" — сняты как бы через призму взгляда ребенка.

— А, ребенок! Да, это такой особый трюк: смотреть на мир глазами юного существа, то есть так, как будто он всякий раз открывается тебе заново. Это очень интересно: поскольку ребенок, который снимается у тебя в главной роли, воспринимает съемки как приключение, поход в неизведанное, ты тоже — вместе с ним — это неизведанное открываешь. Ребенок в отличие от взрослого актера с его набором приемов способен придать и фильму, и тебе самому какое-то первобытное чувство неизведанной свежести.

— Но ведь с детьми, так же, как и с животными, безумно трудно работать. Как вам удается заставить работать и детей, и зверей на полную катушку? В "Жизни как чудо", помню, даже осел играл профессионально.

— Признаться, у меня действительно есть инструмент, который я использую в работе с детьми и животными. Да и со взрослыми актерами тоже. Этот инструмент не что иное, как сопереживание. Когда я снимаю картину, то настолько вовлечен в этот процесс, что и сам становлюсь немножко и ослом, и кошкой, и ребенком. Прямо так и чувствую — как обезьяны, ослы, коты, дети. Вот и весь секрет. Поэтому, возможно, у меня и получается. Насчет профессиональных актеров, я, как никто, понимаю, что им еще хуже приходится, чем типажам или детям, случайно попавшим в кино. Поскольку сейчас всем заправляют акулы кинобизнеса, попробуй, например, не срубить кассу, разочаровать боссов студии! Тебе этого никогда не простят. Поэтому актеры вечно чего-то боятся — недоиграть, переиграть... А я их жалею и понимаю. Для меня актер — не фишка в игре, не манекен, не средство выколачивания денег. А ведь даже успешные, сверхуспешные актеры, суперзвезды часто становятся игрушкой в руках продюсеров. Тот же Брэд Питт — замечательный, просто великий актер, а вечно чего-то опасается...

— Вот и вы, подобно всем европейским режиссерам, "катите бочку" на Голливуд...

— Да уж, звучит все это как общее место, но ведь так оно и есть. После войны во Вьетнаме Голливуд только и занимается тем, что производит немыслимое количество коммерции. Это неинтересно. И опасно. Причем до такой степени, что уже угрожает существованию самого феномена кино. Кинематографа как такового со всеми его онтологическими признаками.

— Каковы же, по-вашему, эти "онтологические" признаки?

— Сам дух кинематографа, где огромное значение имеет оркестровка фильма, когда каждый план — и второй, и третий, и дальний фон — играет, трепещет, живет, искрится. Здесь незазорно использовать любые "трюки", кроме формальных, трюков ради самих трюков. Все идет в дело — и мультвставки, и немые куски, и пятое, и десятое... лишь бы все это было сбалансированно. Но такого рода изобретательность не должна быть поставлена на поток, без конца эксплуатироваться. Всякий раз — что-то новое, то, что исходит откуда-то из глубины твоего сознания и подсознания. В этом смысле нельзя воспроизвести ничей стиль. Что-то украсть, повторить за кем-то.

— Приступая к новому фильму, вы каждый раз чувствуете такой прилив адреналина, "готовность к шедевру"?

— Готовность не готовность, но страсть, дикое возбуждение — это уж точно. Еле справляюсь с этим, потому что кино — довольно странная вещь, где весь твой адреналин, страсти-мордасти, горение и прочее нужно еще и раскладывать по полочкам. Все вместе — занятие изматывающее, тяжелейшее. Тот, кто занимался этим когда-либо, должен меня понять.

— И последний вопрос. Приезжая в Россию, чувствуете ли вы себя частью "славянского братства" — ведь для вас наша страна не экзотика, как для западноевропейского человека?

— Знаете, как сербы шутят? Нас вместе с русскими 200 миллионов — или сколько там, не помню. Иронизируя сами над собой... Так и я — вместе с вами меня очень много, а по отдельности — не слишком. Влияние России, разумеется, всегда чувствовалось — и у меня в фильмах, если вы заметили, много отсылок к России. Гротескных зачастую... А иначе как "младший брат" отделается от влияния "старшего"? Только высмеяв этого старшего...

Елена Дульгеру

Небесные свадьбы Эмира Кустурицы

Югославский кинорежиссер, родившийся в Сараеве (Босния-Герцеговина), свидетельствует, что чувствует себя ближе к рок-музыкe, чем к любой мистической традиции. И все же его фильмы содержат богатую сеть мифологем, умело внедренную в структуры сценария и аудиовизуального языка и хорошо закамуфлированную масками праздничности и доступного искусства. Человек и мечта

Фильмы Кустурицы — это истории о выживании душевной чистоты в условиях, когда весь мир (и особенно близкие) тебя предает. Это притчи о взрослении, «живые уроки», в которых любовь к людям, надежность дружбы и способность к прощению прoходят сильные испытания. Кустурице удается сохранить чувство небесной полноты и невинности; повествуя о самых обычных и земных событиях, он оперирует так называемым re-ligio — восстанавливая связь человека с Богом — момент, столь редко встречающийся в мировом кино. Но больше всего его интересует отношение человека с мечтой, то есть с той неощутимой частицей души, которая соприкасается с «Небесными Садами». Питающиеся мечтами и иллюзиями, его герои истощают себя в «пляске жизни», любят, предают и терпят предательство, теряют и побеждают в житейском бурлении, не оставляющем им времени для экзистенциальных размышлений. Бог активно не участвует в их жизни. В конце концов, убедившись, что из-за минуты невнимания они потеряли все козыри, они удивленно вопрошают, как же случилось, что Бог их оставил, — Бог, Которого они никогда не искали и о Котором никогда не задумывались. «Оказалось, что Бог — это просто слепой котенок», — пишет Перхан, главный герой фильма «Время цыган» («Дом для повешения»), своей бабушке, когда все пути незаконного обогащения для него закрылись. Через психологический механизм переноса собственной вины на другого — будь то даже сам Бог — Перхан осознает, что вел себя наивно, как «слепой котенок», слепой по отношению к своей душе и к Богу. Эта «слепота по отношению к Богу» — игнорирование морально-юридического плана бытия — свойственна всем героям режиссера; слабые мгновения просветления приходят всегда слишком поздно, после того как жизнь рухнула из-за ошибки, непонимания, неправильного выбора. Момент просветления всегда краток (вспомним трагикомические молитвы из начала и конца «Времени цыган») — и герои со спокойным сердцем принимают свой статус неудачников, никого не обвиняя, признавая огромную пропасть между ними и Небом, возможно, догадываясь, что именно это признание, не претендующее на возмездие, как-то поспособствует их спасению. Всем героям Кустурицы свойственна одинаковая нравственная и религиозная незрелость. Жизнь — это русская рулетка, в которую стоит играть до конца, утверждают как таинственная Грейс (из «Аризонской мечты»), так и другие персонажи из серии поверженных борцов. Суть жизни — в интенсивности переживания собственной мечты, в очаровании, а не в достижении цели; исход не имеет значения, важно мгновение.

Музыка. Балканы, Карпаты, Дионис и Кустурица

В творчестве Кустурицы особого изучения заслуживает музыка — хотя бы тогда, когда она написана его соотечественником Гораном Бреговичем. Явно вдохновляясь болгарской, румынской, цыганской народной музыкой, включая не только отдельные мотивы, но и целые музыкальные пассажи, Брегович наполняет эти фильмы балкано-карпатской архаичной духовностью. Современные этнографы и культурологи отметили духовные свойства румынской музыки, ее древнейшие сакральные корни, которые обеспечили ее жизненность вплоть до наших дней. Многие ученые устанавливают ее начала в древнем гето-фракийском мирe или даже в неолите. Известно, что музыка (с преобладанием ритмa и инкантации) была составной частью сценариев языческих мистерий, открывая дорогу к измененным состояниям сознания и, следовательно, к сакральному. Упоминания греческого пантеона — почти обычное явление в местных этнографических исследованиях. «Румынские танцы, всем, что они имеют оригинального, свидетельствуют o дионисийских ритуалах наших предков… Фракийское начало Орфея и Диониса является ценным доказательством дионисийского характера румынских народных танцев», — пишет Джордж Ниту. Итак, чтобы понять завораживающее очарование верениц танцующих людей из фильма «Подполье», «взлетающих» над руинами и трупами, надо глубоко вникнуть в балкано-карпатскую духовность — вплоть до незапамятной области мифа. Оригинальное понимание взаимодействия мифов, коллективного бессознательного, сокровенной истории и современности предлагает французская писательница Анник де Сузенель: «Мифы, имеющие корни в бесконечности, хранят память исторического будущего, Того, Кто суть. Первоначальное зерно коллективного бессознательного народов и есть эта память. Начало мифов составляет тот тайный вклад, который каждая культура разработала соответственно своему гению и чей вызов реактивизирует в каждом человеке его подлинную идентичность, затаенную под вычурностями изгнанного «я».

Дионис: краткая история бога от античности до Ницше и Элиаде Ницше и позже Мирча Элиаде указывали на то, что, помимо официального культа Диониса, распространившегося в эллинистические и римские времена во всем античном мире, вокруг этого бога существовала серия жестоких ритуалов посвящения, мистерии, в центре которых — опыт буйного экстаза. «Главный акт посвящения — это ощущение присутствия бога, через музыку и танец»1. Современная культурологическая традиция использует термин «дионисийский» в его ницшеанском понятии (то есть как антоним «аполлоническому»), чтобы подчеркнуть иррациональное опьянение на мистической основе («Совокупление, на несколько мгновений, с богом»). Во всяком случае, как Ницше, так и Элиаде отмечают темные, разрушительные, по сути демонические, исходные черты культа. Поэтому когда этнографы говорят о «дионисийском духе» румынского фольклора, элиаде-ницшеанское понятие термина не работает. Ибо доминантные черты румынского фольклора — это солярность (унаследованная еще от культур неолита), сублимированная (как выявил Лучиан Блага) в гармонию и равновесие. При этом сам «дух бога» в восприятии (европейской) современности под влиянием христианства претерпел серьезные сублимативные мутации. Языческий смысл древнего культа, отвергающий любые нормы и пределы, то есть дух люциферический, выявленный Ницше и Элиаде, в румынском фольклоре постепенно вытеснился христианством. Вообще можно говорить о постепенной христианизации слоев подсознания человека и народов с момента принятия Христа, замечаемой в фольклоре. Итак, в окрестностях Карпат «Солнце, бог света» теряет свои стихийные свойства и первобытный витализм, смягчается, уступая небесной гармонии Аполлона и подготавливая принятие Солнца-Христа (в христианской гимнографии Христос часто сравнивается с Солнцем). Порядок заменяет хаос. Таков горизонт становления душевных ритмов, вызванных румынским народным мелосом.

Мотив небесной свадьбы и полета

Можно сделать заключение: персонажам Кустурицы свойственно дионисийское отношение к жизни. Остается выяснить, каким образом (склоняясь скорее к земному или к небесному) следуют они «по стопам бога». Жажда цельности и фатализм, безусловное приятие смерти как высшего освобождения, инкантационная музыка и танец, магическая свадьба без конца и начала — все это составляет конечные ценности, созвучные рифмам бесконечности. В фильмах «Время цыган», «Подполье», «Черная кошка, белый кот», все главные герои участвуют в свадебных торжествах. «Время цыган» начинается с трагикомической свадьбы эпизодических персонажей (это карикатурное введение к итогу фильма), «кульминирует» мистической свадьбой Перхана и Азры, «репетируется» в свадьбе-поводе для сведения счетов между двумя цыганскими кланами, продолжается реальной и прозаической свадьбой разочарованного главного героя и завершается трагичной свадьбой Ахмеда. Свадьба становится ареной для испытания различных драматических стилей, театром всех человеческих чувств и взаимоотношений. Это, в терминологии Ницше, «вечное возвращение» к мистической свадьбе почти во всех картинах Кустурицы. Если нет свадьбы, появляется полет — другой путь «небесного посвящения». Счастливый Малик (из фильма «Когда папа был в командировке») парит в лунатическом трансе, вероятно, в поисках отца. Перхан возносится и опускается в полете в минуты мистической свадьбы; Азра поднимается в левитации, когда умирает при родах. Стареющая Элейн (из «Аризонской мечты») упорно взлетает на старомодных аппаратах, сделанных собственными руками, чтобы не утонуть в будничной прозе; ее приемная дочь Грейс поднимается вместе с креслом к потолку, улыбающаяся и неземная, в свою единственную минуту счастья, когда понимает, что любит. Мотив небесной свадьбы и полета — самый глубокий мистический порыв режиссера, настолько же неосознанный, как и его искренняя жажда Бога. Эта жажда утоляется, как когда-то у древних фракийцев, в песнопениях, нескончаемых торжествах, дионисийскoм опьянении. Музыка, танец, празднество — это великие поводы для прощения, примирения и братания, когда все — «добрые» и «злые», живые и мертвые, преданные и предатели — покидают драматургическую условность фильма, радуясь вместе празднику космического банкета — свадьбе. Вот конкретное знамение христианского преображения праздника, возвращения античной дионисии к ее первоначальной сути мистического пира воссоединения человечества с Богом. И все это происходит на синкретическом фоне, свойственном фольклору. Мистическая свадьба Перхана — онирический момент, углубленный до пределов архаичности и сверхличного коллективного бессознательного, — намекает на языческие ритуалы очищения (ритуальные омовения, горящие факелы над водой, иератические позы героев), не свойственные цыганским жестикуляции и обычаям. Взгляд камеры, изначально настроенный на Перхана (обнаженного по грудь, обнимающего любимого индюка), меняется: рамка кадра медленно поднимается на фоне одинокой красной глиняной горы2 на закате (внушая чувство мистического возвышения), потом медленно опускается3 в рощу у темной реки с горящими факелами; камера теряет Перхана из виду, одновременно углубляя свое зрение в широкое русло реки, населенной празднующими людьми (словно погружаясь в незапамятные края счастливых предков). Это всеобщее торжество. Ночь, вода, любовь, горящие факелы… Но это не праздник языческой любви из «Андрея Рублева» А. Тарковского, не ритуал освобождения инстинктов, а торжество святой любви, единого обета: Азра татуирует возле сердца имя своего суженого, длинная свадебная вуаль извивается в воде, Перхан окунается в мутную воду перед встречей с любимой. Безмолвные старики, отцы и дети, вся родня (живые и мертвые) пришли со свечами и гирляндами цветов, чтобы поздравить новобрачных. Нельзя не отметить взаимосвязь между магической свадьбой (одна из самых эмоциональных сцен фильма) со свадьбой миоритической4 — другим элементом коллективного балкано-карпатского, возможно, даже индоевропейского бессознательного. Перхан умирает в конце фильма как нереализовавшийся юноша, убитый врагами в результате столкновения, которое вызвано ссорой за имущество. Его мщение Ахмеду — вопрос чести, в большей степени обязанность перед кланом, чем личная расплата. Хотя бы сейчас Перхан должен доказать свое мужество; но даже сама месть притушена наивностью и неутраченной частицей душевной чистоты, так как Перхану продолжают сниться сны. «Цыган без сновидений — это как церковь без крыши», — пишет он своей бабушке Хатизе. Невинность Перхана (подчеркиваемая паранормальными возможностями как знаком принадлежности к горнему миру) вместе с трагическим финалом и мифическим фоном истории делают его героем эпоса.

Райские мотивы

Художник интуитивный, не имеющий явного религиозного вероисповедания, с помощью своих сценаристов (особенно Горданa Михичa, Душанa Ковасевичa, Дэвидa Эткинсa), Кустурица раскрывает великие мифы эмоционально, через собственный художественный опыт. Рай его фильмов — это рай языческих мистерий: проникнутый очарованием, не ведающий разницы между добром и злом, дохристианский. Это первобытный рай человеческого детства. Повергнутый судьбой, впавший в грех по неведeнию, несозревший в вере, его наивный герой принимает страдание безропотно (в этом — его невинность), но и без понимания его спасительного значения. Из таинств святости Кустурица отличает именно невинность; из евангельских блаженств — нищету духа, чистоту сердца, плач, кротость. Смех сквозь слезы, неупрекание ближнего, беседа с животными — это их непосредственные плоды. Где-то вдали — земля кротких и блаженных, возвеличенная в песнопениях, ярких музыкальных звонах, танцах и весельe. Великиe добродетели — терпение, воздержание, самоотверженность, здравый смысл — принадлежат зрелости, это испытания взрослых, их следует искать в фильмах других. Самый явный райский мотив — свадебные вуали. Средство передвижения в другой мир, они также служат знаком переселения души, ее космической свадьбы, тенью призрака, предвещанием или эхом иного бытия. Данира, сестра-калека Перхана, видит покойную мать (умершую при родах) в свадебном платье. Прежде чем умереть (тоже при родах), невеста Перхана теряет свои свадебный венец и вуаль, которая становится все длиннее и длиннее, возвышаясь к небу под силой ночного ветра, элегически предсказывая душевный путь молодой женщины. Елена, невеста сына Йована из «Подполья», «летает» в свадебном платье вокруг праздничного стола с помощью рукодельного механического устройства; гости смотрят и благоговейно касаются ее, будто небесного существа… Но небесные существа, подобно тяжелым ядрам, быстро умирают в фильмах Кустурицы, не выносят долгого пребывания на земле, торопясь найти свой исток (миф вечного возвращения), и Елена, в отчаянии от потери жениха, падает в глубину колодца, чтобы пополнить ряд мечтателей-самоубийц. Говоря о знаках рая Кустурицы, нельзя не говорить о смерти. В его картинах умирают красиво, смерть — это Великая Встреча, она происходит под звон духовой музыки, это грандиозный или трагикомический, искусно поставленный спектакль. Неудачное самоубийство становится навязчивой идеей. Смерть ассоциируется с цирковым представлением, с пьянством, с комедией-буфф. Но это шутовство скрывает страх смерти и тем самым способствует отказу от Великой Встречи. Парадное самоубийство — материализация этого отказа: путем мнимой доблести, прикрывающей неудачу, недозрелое существо самовлюбленно пытается сохранить свою незрелость. Вечный подросток не поймет тайну Великого Переселения, а Настоящая Встреча с Богом (повод для ужаса, а не радости для неполноценного существа) оказывается недостижимой. Мечтатели из фильма «Аризонская мечта» беседуют о предпочтительном виде смерти. Для бойкой и земной Элейн смерть связана с осуществлением детской мечты о полете. Эфирная Грейс (для которой невесомость — нормальное состояние), напротив, жаждет надежности земли: она мечтает перевоплотиться в черепаху, «потому что они счастливые и живут вечно». Древнейшее животное, поддерживающее Вселенную в космогонических мифах многих народов, черепаха — символ мудрости, таинственности и бессмертия: видимо, молчаливая Грейс имеет некое предчувствие райского счастья, но спешка в стремлении его достичь ведет ее против «тайн черепахи»: нажимая на курок, Грейс лишает себя и любви, и шансов взросления на этом свете… Василе Ловинеску цитирует сказку Петре Испиреску, где Фэт-Фрумос обручается с Черепахой — символическим существом, в котором румынский эзотерист видит Персефону, богиню смерти и преисподней. Вспоминая краткий период глухоты в своем детствe, Аксел признается, что ему «понравился бы немой мир». Безмолвная Персефона Аризонской пустыни чувствует свое тайное сходство с Акселом, но тот, стоя на пороге входа в «солярный возраст», нe хочет возвращаться в «лунные» слои детства. Не находя своего любимого, Грейс-Персефона обязана возвратиться в преисподнюю, из которой явилась. Поэтому ее смерть не имеет серьезного трагического отклика в диалектике фильма, а играет только роль «опускающегося витка» постоянного становления. Смерти Азры при родах сопутствует внезапная смена ночного фона большего города за ее спиной, под ошеломленным взглядом Перхана: световой фон начинает двигаться все быстрее и быстрее, как скорый поезд, в то время как тело Азры поднимается в воздух, наряженное в то же свадебное платье; все городские светилища сливаются в одно пятно, будто траектория кометы6… Время мчится все быстрее — это знак перехода в другое измерение, вещи движутся с головокружительной скоростью, — как заведенная карусель, чтобы погрузиться в бесконечность. Так же умирает чудaк Бата, юродивый калека (из «Подполья»), под присмотром своей сестры Натальи, которая рассказывает ему «Приключения Алисы в Стране чудес». Бата признается, что ему только что приснилась Страна чудес, куда вела его их покойная мать; там они разговаривали «с птицами, с бабочками и с животными» и направлялись к «большой свадьбе». «Все были там: бабка Юлка и дед Сава… Мне там будет хорошо»… По мифологии древних до Вавилонского столпотворения все люди на земле говорили на одном языке — это был первоначальный говор рая, речь первобытных людей, ангелов и животных. В представлении Кустурицы, люди невинные, подобно мудрецам, трубадурам и героям сказок, владеют «птичьим» и ангельским языком. Перхан неразлучен со своим белым индюком, которого завораживает заветными словами: «Птица окрыленная и любимая!» Аксел из «Аризонской мечты» читает душу рыб, которая намного глубже человеческой. Непорочность и простота духа открывают нам общение с невинными существами — ангелами и животными. Это знак избранных рая — так говорят Сергий Радонежский, старец, разговаривавший с дикими животными, Франциск Ассизский, проповедовавший птицам, и другие блаженныe. Кустурица нигде не проявляет интерес к библейской археологии или религиозной символикe. И все же на фоне элементов архаического восприятия, выявляющихся на каждом шагу в самые эмоциональные моменты, в его фильмах нeредко просвечивает христианская идея. Самым поразительным оказывается при этом символ рыбы. «Есть такое, что только рыбы могут нам показать, и я люблю их за это, — объясняет Аксел свое воcхищение этими безмолвными существами глубин. — Иногда смотрю рыбe в глаза и вижу всю свою жизнь». Одаренная определенной буддийской мудростью, «рыба не нуждается в том, чтобы думать, потому что она ведает все»: она совершенна! В «Аризонской мечтe» загадочная рыба-камбала плывет в воздухе и в воде, переходит из ирреальности в будни, охраняемая «аляскинской мечтой» Аксела. Представ в виде ужина, рыба-идеал переходит в поэтическое измерение, чтобы подчеркнуть великие душевные победы и катастрофы, нежно входит в сон Аксела, принимает воззвания двух спящих влюбленных женщин, переплывает через пустыни и реальные техасские города, грациозно пересекает интерьер розового «Кадиллака» дяди Лео (одна мечта подмигивает другой!), позволяет уловить себя в проруби лжeэскимосам Акселю и Лео и вновь освобождается, чтобы продолжить свой извилистый путь к небесам: «Мечту нельзя остановить!» Средство общения между реальным и онирическим миром, рыба доставляет мечту в мир, не тревожа его, помогает ей осуществиться, после чего удаляется вновь в небесные края, сохраняя свою непорочность и унося с собой в рай мирскую тоску. Еe «премудрость» больше, чем буддийская. Пока мир вмещает в себя парение мечты, пока он принимает обновление благодати, он не потерян. Подобно благодати, кроткая рыба посещает непорочные души, жаждущие идеалa, и сторонится тех, кто довольствуется мирскими наслаждениями (сноба Поля Леже посещают только мухи, но никогда рыба-камбала). Животное, ведущее души (психопомп), средство передвижения между физическим и метафизическим миром, рыба соединяет то, что человеческий рассудок и гордыня разъединяют, она охраняет мирское от провала в собственную пустоту и эгоизм, предлагая ему спасательный круг нeпорочной мечты, но ускользая каждый раз за пределами рассудка. Мечту невозможно поймать, Духу Божьему не может воспрепятствовать человеческая воля, Он «дышит, где хочет», благодать долго не задерживается во прахе. В поисках юношеского, поспешного переживания бытия, определения собственного «я» по отношению к мечте — то есть к иному миру — «бильдунгс-романы» Кустурицы (то есть романы воспитания, ведь в них речь неизменно идет о возмужании) косвенно намекают на нравственные и особенно на мистические аспекты христианского опыта, все же явно не достигая христианского догматa. На первый взгляд картины Кустурицы ведут не к церкви, а прямо в трактир! Но шумная компания бушующих гуляк внезапно ускользает в сказочный край, где сияет синее небо, где играют большую свадьбу и солнце никогда не заходит. Все приглашены — живые и мертвые, люди всех мастей, которые только что не могли остановиться в дракe и вот уже прощают друг друга и заводят братский хоровод, радуются и танцуют, счастливые, и всему этому нет конца! Не рай ли это? Фрагмент книги «Образ рая в восточноевропейском кино».

Автор: Стас Тыркин

Сайт: Комсомольская правда

Статья: Марадона мог бы быть примадонной Большого театра

Дата публикации: 17.07.2008

Документальный фильм «Марадона глазами Кустурицы» сделан с тем вдохновением, что, кажется, уже покинуло игровые картины режиссера, которого еще недавно именовали «балканским гением». И пусть противники ленты говорят о том, что Кустурицы в ней больше, чем Марадоны. Желая показать их общность, режиссер комментирует жизнь футболиста при помощи кадров из своих фильмов. Но кто может бросить камень в Кустурицу за то, что он, как оголтелый фанат, не в силах отказать себе в удовольствии попозировать вместе с Марадоной перед камерой? Тем более поиграть в футбол!

«Он не видел мои фильмы»

- Вам понятен миф Марадоны?

- Марадона - и вправду мифическая фигура, под стать тем, что появлялись во времена зарождения христианства. Когда оказываешься рядом с ним и пытаешься понять, кто он такой, то приходишь к противоречивым выводам. Он, конечно, лучший футболист в истории. Который ставит нас перед нелегким вопросом: как может человек, делающий все в ущерб себе, становиться все более популярным? Раньше люди, подобные ему, умирая, становились святыми или богами. Но Марадона живет во времена всевластия средств массовой информации, изменивших восприятие мира. Поэтому чем больше он причинял вреда себе, тем большим кумиром для публики становился.

- Правда, что съемки останавливались из-за того, что Марадона сел на кокаин?

- Они много раз останавливались. Я хотел сделать фильм «эстетичным». Мы готовились использовать свет и все остальные киношные штучки. Однажды мы ждали его появления, а он, не моргнув глазом, сел в машину и был таков. Тогда я и понял, что никакой «эстетики» не получится, надо просто заканчивать съемки. Я уж не говорю о том, что мне пришлось два года добиваться его интервью.

- До встречи он видел ваши фильмы?

- Думаю, он до сих пор их не видел! Наверняка моя музыка нравится ему больше: ее он хоть слышал. Его жена посмотрела мои картины, чтобы понять, можно ли мне доверять. Но постепенно у нас с Диего сложились дружеские отношения. Перед нашими камерами он раскрылся. Я думаю, что мне удалось узнать Марадону как человека в большей степени, чем кому-то еще. Финал нашей картины напомнил мне знаменитую концовку «Касабланки»: «Это стало началом прекрасной дружбы». (Смеется.)

- Что вас в нем удивило?

- Посмотрите на то, как он забивал. По физическим возможностям он был выше всех, выше даже лучших сегодняшних игроков. Он сказал мне, что никогда не бил в полную силу. Марадона - танцор, примадонна Большого театра. В нашем фильме он говорит, что считает себя актером. Смог бы он реально сниматься? Конечно, нет. У него не хватило бы на это терпения...

- В картине Марадона обнаруживает свой горячий интерес к политике.

- Не надо воспринимать его высказывания слишком буквально. Он может что-то брякнуть только для того, чтобы произвести впечатление. Хотя в душе он, конечно, бунтарь. Отказался пожать руку принцу Чарльзу, сказав, что она в крови. Он много чего наговорил... Я даже вырезал то, что он сказал об Иоанне Павле II.

- А что он сказал?

- Что вратари очень часто бывают глупы. Я ему на это: «А ты знаешь, что Иоанн Павел II был вратарем?» А он: «Вот я и говорю, что они тупые». Он ведь не пошел на встречу с Папой Римским потому, что был серьезно обдолбан. Мать умоляла его пойти, но он не хотел, чтобы образ Папы исказился в его затуманенном кокаином сознании.

- А как вы с ним беседовали, если он все время был под кайфом?

- Я интервьюировал его дважды. Мне очень повезло, что в это время он сидел не на наркотиках, а на алкоголе. Если бы он сидел на таблетках, то тормозил бы и ничего не рассказал.

- Почему интервью было в гараже?

- После того как я прождал его два года, а он демонстративно сделал мне ручкой, когда все было готово к съемкам, я понял, что буду снимать где угодно - в туалете, гараже...

- Какой гол Марадоны является для вас самым важным?

- Второй, забитый им в 1986 году в ворота англичан. Это был его личный бой со страной, которая воевала с его родиной. Так он отомстил за погибших в войне за Фолклендские острова. Я прекрасно понимаю его чувства, потому что мою родину, Сербию, тоже бомбили.

- Вы не жалеете, что оставили футбол из-за травмы?

- Нет-нет. Я слишком люблю кинообразы. К тому же никогда не чувствовал в себе призвания спортсмена.

Доктор Не

Emir KUSTURICA And THE NO SMOKING ORCHESTRA : Доктор Не

С охальником и балагуром, лидером группы No Smoking Orchestra (это где кинорежиссер Кустурица на гитаре играет) доктором Нелле Караджличем я разговорился почти случайно: от меня сбежал скрипач Деян Спаравало, который вместе с Кустурицей написал музыку к фильму "Жизнь как чудо". А Доктор Нелле никуда не бежал. По здравом размышлении я решил, что это не только не хуже, но даже лучше - это ведь именно он много лет назад (точнее, в 1980-м) основал в Сараево "цыганскую техно-рок-группу" Забранено Пушенье, которая в результате и стала The No Smoking Orchestra. Еще в социалистической Югославии у группы было несколько настоящих хитов, она не раз подвергалась политической цензуре и била рекорды по продажам дисков (90 000 проданных альбомов, для маленькой балканской страны - серьезный результат). А еще он написал уже знаменитую полуматерную песню на полурусском языке "Вася", - песню, как выяснилось, о русском военном моряке, ставшем промышлять торговлей наркотиков, которой с энтузиазмом подпевала "Горбушка". И это он устроил на концерте сеанс массового раздевания (публика все равно ничего не видела, оставалось только догадываться) и секса (секс был с тем самым Спаравало, и все его видели)! Более того, он, в конце концов, сагитировал группу спеть песню про Ромео и Джульетту аккурат под балкончиком, где в ложе сидели Владимир Шахрин и Светлана Сурганова... Впрочем, подробностей концерта я тогда не знал, но разговор у нас состоялся.

Звуки.Ru: - Доктор Нелле, почему вас зовут "Доктор"?

Нелле Караджлич: Когда мы были молодыми и только начинали играть, у нас у всех были клички. А меня прозвали Доктором за то, что я поговорить люблю. Порассуждать на разные темы. Вроде как ученый человек.

Звуки.Ru: - Как получилось, что Кустурица стал играть с вами? Доктор Нелле: - Знали мы друг друга давно. В одном городе жили, как не знать? В 1986-м от нас ушли барабанщик и басист - за границу уехали. Барабанщика мы нашли быстро, а вот басиста все не было. А Эмир тогда только что закончил свой фильм "Папа в командировке" и был, что называется, свободен. Он спросил меня: "А сколько нужно времени, чтобы научиться играть на бас-гитаре?". Я сказал: "Ну, полгода минимум". И он за шесть месяцев выучил все, что требовалось!

Звуки.Ru: - С нуля?

Доктор Нелле: - Нет, на гитаре-то он и раньше играл! Он на бас переучивался. Мы записали ему на кассету все песни тогдашние, и он везде ходил с наушниками: Как только выдавалось свободное время, он включал бас и играл. А репетиции у нас тогда шли ежедневно, и каждый день для Эмира был экзаменом. Первое время у нас был приглашенный басист, для подстраховки - он на концертах половину песен играл. Но недолго, скоро Эмир уже и сам мог играть вполне достойно.

Звуки.Ru: - И как долго?

Доктор Нелле: - Два года. Он участвовал в записи одной пластинки: и 50-60 концертов он с нами отыграл. А после этого он совершил ошибку - стал снова снимать кино.

Звуки.Ru: - Ага. И, значит, во второй раз все закрутилось вокруг "Кошки и кота":

Доктор Нелле: - Могло закрутиться и раньше, но тут опять его ошибка - до этого он работал с Гораном Бреговичем.Эх, если бы он раньше начал с нами, мы бы раньше начали международную карьеру! Ну вот, когда в 1987-м Эмир снова взялся за кино, с нами он работать не мог - мы никакого интереса к киномузыке не испытывали. Я на самом деле и сейчас не люблю кино. Скучное занятие - сидишь два часа в темном зале, даже сигарету выкурить нельзя...

Звуки.Ru: - Так как именно это случилось?

Доктор Нелле: - Как случилось? Эмир вспомнил о старых друзьях, расставшись с Гораном. И наше с ним сотрудничество оказалось: основополагающим, что ли. У него за плечами был "Андерграунд", а мы только что закончили очередной альбом, и для нас он был столь же серьезен, как и его фильм - для него. И новый фильм казался - да и оказался - неким выходом из того кошмара, который окружал нас всех. Как только он вышел, один наш знакомый итальянец пригласил нас в Италию на маленький гастрольный тур - всего четыре концерта, но с условием, что мы будем играть только музыку из фильма. Тут-то нам стало понятно, что эта музыка отлично воспринимается живьем! А Эмир и говорит: раз такое дело, я тоже буду играть! Вот, и с тех самых пор он вместе с нами дурака валяет - в отличие от Бреговича, который делает вид, что занимается "серьезной" музыкой. А мы - мы просто панки! Брегович играет в церквях и костелах, а мы любим играть там, где пью и курят.

Звуки.Ru: - То есть вы пытаетесь поддерживать изначальный дух рок-н-ролла...

Доктор Нелле: - Ну да! Хотя народ у нас очень разный. Есть даже один джазмен! Кое-кто в кабаках играл, народную типа музыку. А Стрибор, наш барабанщик (Стрибор Кустурица, сын Эмира Кустурица. - А.Л.) , кроме регги, вообще ничего не слушает. Вот из соединения таких разных людей и получается тот конгломерат безумия, который мы на данный момент собою и представляем.

Звуки.Ru: - Вся история группы "Забранено пушенье" до 1998 года нам практически неизвестна. В России вас до "Кошки и кота" никто не знал. А потом появился альбом "Унца Унца Тайм"... Скажите, это было логичным продолжением всего вашего творческого пути - или некий крутой поворот?

Доктор Нелле: - В каком-то смысле логика тут имела место. Впрочем, в Югославии нас часто критикуют за то, что мы сильно изменились. Но ведь мы просто изменили форму! У нас появилась скрипка... впрочем, она у нас и раньше была, гармошка появилась, саксофон и туба, это правда. Но ведь энергия, сущность ее, тексты мало изменились, в них все тот же заряд! Правда, мы теперь на многих языках поем. Включая русский. А наш альбом 1997 года был кульминацией предыдущей фазы. И прощанием с этой фазой.

Звуки.Ru: - В музыке к "Жизни как чуду" вы снова меняетесь. Сохраняя раздолбайский внутренний дух рок-н-ролла, вы поднимаетесь до очень сложной мелодики, а соотношение инструментальной музыки и песен очень сбалансировано, одно другому не мешает. Раньше этого не было...

Доктор Нелле: - Тут есть две причины. Во-первых, в "Кошке и коте" музыку писал в основном я. А в "Жизни как чуде" главными авторами были Деян и Эмир. Мне ближе рок, и "Кошка" куда более рок-н-ролльна, чем "Жизнь как чудо". Новое кино Эмира - это симфония. Вот вам и причина: Правда, чтобы немного сгладить эту разницу между альбомами, мы добавили в компакт-диск саундтрека несколько песен, в том числе и "Васю".

Звуки.Ru: - А как вы шли к року? Что вас толкнуло к этой музыке в свое время?

Доктор Нелле: - В детстве мы слушали много музыки. Нам казалось, что рок-н-ролл - это самый демократичный способ что-то высказать. Чтобы написать книгу, нужны годы. Кино тоже не за один день делается. А в рок-н-ролльной песне всего три минуты! И в бывшей Югославии рок-н-ролл был серьезной частью молодежной субкультуры. Когда мы начали играть, мы думали, что можем изменить мир! Впрочем, я и до сих пор так считаю (смеется). Нет, правда, когда я перестану так считать, мне нужно будет заняться чем-то еще или вообще выйти на пенсию...

Звуки.Ru: - Но все равно придется чем-то заниматься?

Доктор Нелле: - Да играть буду, пока не умру, я так думаю.Я радуюсь, глядя на выступающих и поныне ветеранов рок-н-ролла, которым уже по шестьдесят: значит, у меня еще есть серьезный запас времени. Лет двадцать точно есть.

Звуки.Ru: - А когда вы начинали, кто был вашим героем?

Доктор Нелле: - Мы начинали в панковскую эпоху, и герои были соответствующие. Что говорить - мне было пятнадцать, когда Sex Pistols выпустили сингл "God Save The Queen"! Потом - Clash, "London Calling". В Югославии было полно панк-групп. Для меня это был весь мир! Я всю неделю ждал субботы - по субботам я ходил на концерты, а с воскресенья по пятницу меня вообще ничего не интересовало! И я оставался страстным меломаном: пока сам не начал играть. А вот когда мы стали играть, я в какой-то момент понял, что мы это делаем лучше других.

Звуки.Ru: - Да, Югославия была одной из самых либеральных стран. Во-первых, вы получали практически одновременно с миром все музыкальные новинки, во-вторых, у вас было огромное количество своих групп - до сих пор помню, как во время декад югославских грампластинок мы с друзьями скупали все - и лицензии, и собственно ваши группы...

Доктор Нелле: - У нас была нетипичная соцстрана. Тито пытался быть хорошим для Запада и показать, что у нас свобода - потому мы и могли играть свободно.

Звуки.Ru: - Как минимум два артиста международного масштаба появились-таки из вашей страны: Брегович и Laibach.

Доктор Нелле: - Ну, Laibach с самого начала смотрели на Запад. А вообще у нас был огромный музыкальный рынок! Можно было музыкой, той, которую ты любишь и хочешь играть, зарабатывать на жизнь, вот в чем штука. В середине 80-х нас, помню, приглашали играть в Голландию - так у нас времени не было! Мы были слишком заняты дома, у нас были солидные гонорары... Мы играли дома в приличных залах, а в Амстердаме нам хотели дать какой-то полураздолбанный андерграундный клуб - зачем нам это было? Ночные поезда, ночлег в каких-то общагах: Так мы туда и не ездили. А эти словенцы, Laibach, они ничем не смущались. А когда началась война, рынок рухнул, и Брегович сразу же уехал во Францию. Я нисколько не осуждаю его, все хотят кушать. Это нормально.

Звуки.Ru: - Но остались ведь на родине артисты, которые ориентировались на внутренний рынок! Вот Джордже Балашевич - большой музыкант, спору нет, но вряд ли где-нибудь, кроме Югославии, он будет востребован...

Доктор Нелле: - О! Откуда вы его знаете? Балашевич - большая легенда нашей музыки. За последние годы так много югославов уехали из страны, что, я думаю, он соберет зал в любом крупном городе мира.

Звуки.Ru: - На вашем последнем альбоме есть несколько песен на английском языке. Таком нарочито-ломаном. И очень смешных - как "Stop Mr. DJ", например.

Доктор Нелле: - Я написал песню от лица персонажа, которого глобализация устраивает. От имени глобалиста, так сказать. Это была идея Эмира. Я хотел написать антиглобалистский гимн, а он сказал: нет, Нелле, это скучно. Сейчас все антиглобалисты. Вот и получилась такая песня. А то, что она по-английски - так английский ведь язык глобализации! Герою песни все нравится, кроме музыки. Вот он и требует от радиодиджеев - остановитесь, мол! Хватит! Ведь музыка вся разная! Его это раздражает.

Звуки.Ru: - Музыка народная, фольклорная, этническая, как считается - серьезная препона на пути глобализации, потому что она принадлежит конкретному этносу...

Доктор Нелле: - Глобализация и этническую музыку перемелет и использует. Запросто. А потом, любая музыка - этническая музыка. Откуда-то она ведь берется, не из пустоты же? Ну, кроме Штокгаузена, наверно.

Звуки.Ru: - А сами вы как относитесь к тому, что принято называть этнической музыкой?

Доктор Нелле: - Ну, как я могу относиться к народной музыке, если заимствую из сербской, румынской, болгарской? Я просто не люблю, когда ее переделывают, упрощают, адаптируют. Мы берем этномузыку как она есть - и просто перемещаем ее в другой контекст. В панк-контекст. Берем, к примеру, цыганскую музыку, перемешиваем с балканской, кладем на неее русский текст: Это - наш метод.

Звуки.Ru: - Нелле, а вы - вот лично вы! - жалеете о той Югославии, которой больше нет, и, видимо, никогда уже не будет?

Доктор Нелле: - Многие крупно ошибались, когда говорили, что чего-то никогда больше уже не будет. Особенно это относится к Балканам.

Звуки.Ru: - Возникли такие невероятные противоречия внутри одной страны, которые трудно загладить, а собрать всех вместе снова - просто невозможно:

Доктор Нелле: - Это всегда у нас было. Просто мало кто знал об этом.

Звуки.Ru: - Но столько крови пролито!

Доктор Нелле: - И всегда было много крови. Сейчас пролито куда меньше крови, чем во время Второй Мировой. Проблема в том, что у нас всегда приходит кто-то со стороны и решает, как нам дальше жить. Кто-то пользуется этими противоречиями, возникающими зачастую совершенно естественно - а как им не быть в стране, где примерно на равных существует три религии? Если бы я был уверен, что балканские народы сами решают свои судьбы... но каждый раз, когда у нас что-то меняется, все решает кто-то другой. И так происходит, начиная с распада Римской империи. Мой город, в котором я родимлся, Сараево, находится на границе двух царств. Моя кухня относится к Восточной Римской империи, а моя ванная - к Западной! Когда пришли турки, Османская империя, все еще более усложнилось. Потом была Австро-Венгрия: Тут уж вообще стало непонятно, где Восток, где Запад: Ну, с появлением Югославии мы снова стали Востоком. Потом - война, все было разрушено, потом пришли коммунисты... В общем, сейчас снова ничего нет - но путаницы не меньше. Снова идут споры, кому принадлежит кухня, кому - ванная: мы никогда не встречались и не расставались без влияния со стороны.

Звуки.Ru: - И еще: в любой войне есть те, кто зарабатывает на ней огромные деньги.

Доктор Нелле: - Эх, если б я раньше знал, что война - это такой бизнес, я бы стал генералом! (смеется)

Звуки.Ru: - Кстати говоря, о военных. В фильме есть такой герой - капитан Алексич (его, кстати, играет Стрибор Кустурица, - А.Л.), который, безусловно, герой положительный, и вынужден играть на чьей-то стороне в силу выбранной им некогда профессии. Насколько это реально отражает ситуацию?

Доктор Нелле: - Таких людей и было, и есть очень много. Они стали заложниками ситуации и своей уверенности, что они могут военной силой все исправить - так или иначе. Но никогда ведь не знаешь, кто зажжет бикфордов шнур... Было и есть много честных офицеров, потерявших на этой войне все - родных, семью, страну, и считавших, что они выполняют долг чести, свой офицерский долг. И когда они понимали, что они - только пешки в чьей-то игре, это приводило к самым тяжелым последствиям. Алексич - это персонаж, пришедший в новый фильм из "Андерграунда". Он вполне реален, уверяю вас.

Звуки.Ru: - А вам-то фильм нравится?

Доктор Нелле: - Как и любой фильм Эмира, это - эпопея. Это наша история. У нас была одна песня об этом: как раз на том, рубежном для нас альбоме 97 года, в ней практически описана такая же история. Фильм этот непрост по структуре и для нас, югославов, очень тяжел. Но Эмир сделал его так изящно и красиво... На самом деле он будет работать не сейчас, а годы спустя. Как и многие Эмировы фильмы.

Звуки.Ru: - Вы приехали к нам с концертами: что дальше? Какие у вас планы?

Доктор Нелле: - Сейчас у нас впереди много концертов - в Израиле, Испании, в Латинской Америке, нас там знают и любят. Франция тоже в наших планах (в апреле The No Smoking Orchestra играет в знаменитом парижском зале Le Zenith. - А.Л.): А потом надо писать новый альбом. Это будет или совсем новый материал, но может быть, это будет и концертный альбом с новыми песнями.

Звуки.Ru: - А вам, как человеку творческому не мешает то, что вашу группу отождествляют с именем Эмира, всемирно известного режиссера?

Доктор Нелле: - Это неважно. Главное - делать музыку. Как бы группа не называлась. Эмир рано или поздно уйдет, а мы - мы останемся играть. Группу Velvet Underground поначалу тоже связывали с именем Энди Уорхола, ну и что? Они остались по отдельности: группа и он. И с нами будет так же.

8.02.2005, Артем ЛИПАТОВ (ЗВУКИ РУ)