Автор Kевин Кук

Издание Playboy

Январь 1996

Частная беседа с самым причудливым актером Америки о Кейт Мосс, Ривере Фениксе, его необычных фильмах и о том, почему он любит совать странные вещи в свои штаны.

Джонни Депп выглядит гнилым. По его словам. Женщины на Сансет Бульваре, конечно, не согласились бы. Многие из них вышли бы за него на месте. Но Депп редко склоняется к мнению большинства. Он зажигает очередную сигарету и пьет еще кофе в кафе книжного магазина на Сансет, и его внимание переносится на пчелу – пчелу убийцу из плексигласа. Это - один из многих чудных подарков, которые он получает от друзей и поклонников. Жучки – серьезное дело для Деппа, который коллекционирует экзотические вещи. Его карьера – еще один предмет для обсуждении за столом, который взят более непринужденно. Игра в кино, как он объясняет, это только лишь "изображать лица за наличные деньги." Другие относятся к его работе больше серьезно. «Депп - один из великих молодых актеров», - говорит европейский режиссер Эмир Кустурица. Марлон Брандо, Винсент Прайс и Фэй Дэнэуэй сказали то же самое. Брандо говорит, что Депп должен делать Шекспира, в то время как Дэнэуэй утверждает, что он - превосходный актер и целовальщик высшего качества. Депп на экране - самый великий любовник в мире; за кадром он - знаменитый ухажер актрис и супермоделей. "Он не принадлежит к шоу-бизнесу," – говорит его коллега по фильму «Эд Вуд» Сара Джессика Паркер, добавляя: "Он принадлежит чему-то лучшему". Ласс Холстром, режиссер «Что гложет Гилберта Грейпа», говорит: «У него есть реальные амбиции, но он очень боится того, что его начнут считать претенциозным"

И еще: он великолепно выглядит в платье.

В свои 32, Джонни входит в самое сердце того, что он называет «моя то, ли в кавычках, то ли нет карьера». Он – бестолковое произведение, но, наверное, наиболее впечатляющее, потому что он смог занять свою уникальную нишу, не создавая кассовых хитов. Рожденный в Кентукки, он сделал ряд плохо адаптируемых фильмов. Он был мальчиком-монстром в «Эдвард Руки-ножницы», чудаком в шляпе в «Бенни и Джун», опекуном умственно отсталого брата в «Что гложет Гилберта Грейпа» и непотопляемым режиссером-трансвеститом в «Эде Вуде». Никто не играет человеческие недостатки так, как Депп. И даже хотя он заставлял женщин падать в обморок в «Дон Жуане де Марко», он сыграл легендарного любовника как убежденного бездельника.

Его новые фильмы – «В последний момент» Джона Бэдхэма, в котором он играет бухгалтера, превратившегося в наемного убийцу, и «Мертвец», зловещий вестерн Джима Джармуша, который выйдет позже в этом году. Даже после того, как он предпочел «Мертвеца» эпическим «Гангстерам» (этот выбор стоил ему миллионов долларов), его критиковали за то, что он подписался на главную роль в триллере Бэдхэма. Критики решили, что он делает «то же, что и Киану», воздерживаясь от его традиционных ролей в коммерческих блокбастерах. Но для Деппа «В последний момент» не является классическим экшеном. Это один из первых фильмов со времен «Веревки» Хичкока, который рассказывает историю в реальном времени, каждая минута экранного времени равна минуте испытаний персонажа. Его задание – застрелить женщину-губернатора. Но триллер есть триллер, и если фильм будет хитом, Деппа непременно обвинят в цинизме.

Это - преступление, которое он не совершал. Употребление наркотиков и злоупотребление гостиницей, возможно, но не стоит спекулировать. Депп сделал трудный переход от подростка из телесериала "Джамп Стрит 21" восемь лет назад. На своем пути он избежал кучи пустяков, делая храбрые, эксцентричные выборы в кино. Вообразите себе Дэвида Кэссиди как Гилберта Грэйпа. Или Кирка Кэмерона как наемного убийцу. Или, еще лучше, представьте себе Ричарда Греко, коллегу Деппа по "Джамп Стрит 21", имя, которое теперь никто и не вспомнит.

Депп может быть одинаково определен ролями, которые он не сыграл. Он отверг роль Киану в "Скорости", роль Брэда Питта в "Легендах осени" и Лестата в "Интервью с вампиром". Конечно, Том Круиз в роли Лестата - изящный ход, потому что Круз, как говорят, отказался от роли Эдварда Руки-ножницы, потому что Эдвард, постоянно режущийся лезвиями, не был красив.

Депп говорит, что он уважает Круза, но не имеет никакого интереса к "вещам типа Тома Круза" - кассовой божественности. Он может теперь получать 4 миллиона за фильм, но часто берет гораздо меньше для любимых проектов, включая «Мертвеца» его друга Джармуша.

Он танцевал под собственный барабан, начиная с его дебюта в 1984 году в "Кошмаре на Улице Вязов", в котором он был высосан через кровать в ад. На пути он влюблялся в некоторых из самых желанных женщин Америки. У него были за кадром отношения с Дженнифер Грей ("Грязные танцы") и Шериллин Фенн ("Твин Пикс"). Позже помолвка с Вайноной Райдер и татуировка "Вайнона навсегда", и ему пришлось удалить буквы с татуировки - теперь она читается "Вино навсегда".

Сегодня он и его последняя любовь, супермодель Кейт Мосс, являются королем променада и королевой молодого Голливуда - красивые, худые заядлые курильщицы с налетом секса и трагедии. Или назовите их, благодаря их болезненному юмору, новыми Гомесом и Мортисией [мистер и миссис Адамс из знаменитой "Семейки Адамс" - прим. Helga]. Джонни однажды сделал святыню в своем трейлере, разместив свечи вокруг фотографии Кейт с прической Невесты Франкенштейна.

Их притон, "Гадюшник" на Сансет Бульваре, которым совместно владеет Джонни, cтал финальной сценой Ривера Феникса, умершего там от передозировки в октябре 1993. Ужас от того Хэллоуина исчез, и сегодняшний "Гадюшник" более чем когда-либо напоминает своих владельцев: печально известный и милый. "Это забавное место снова," - говорит он, проходя через полосу цемента, где Феникс умер. - "Но ты никогда не забудешь".

Депп - это все о его прошлом. В 1970 году, когда ему было семь лет, его семья оставила Кентукки ради Мирамара, штат Флорида, где Деппы перемещались от дома к дому и иногда жили в мотелях. Отец Деппа ушел, когда Джонни было 15 лет. Его мать, Бетти Сью, работала официанткой, и Джонни считал ее выручку после работы. Он также развивал в себе преданность изгоям общества.

Из средней школе он был временно отстранен за выставление голого зада учителю. Вскоре после этого он был исключен и работал на автозаправке. Однажды, пытаясь учиться вдыхать огонь как артисты цирка, он выдул полный рот бензина в пламя. Его глаза загорелись, когда пламя окружило его, так же, как загорелись его брови и волосы. Он еле избежал трагедии.

Чтобы "получить идентичность" (и встретить девочек), он присоединился к музыкальной группе. Он играл на гитаре с "Детками", группой, которая была достаточно хороша, чтобы выступать на разогреве для "Ramones", "Talking Heads", Игги Попа и "B-52". Они приехали в Лос-Анджелес, чтобы сделать достижения, но вместо этого не преуспели. Депп должен был работать. Это произошло тогда, когда приятель Джонни Николас Кейдж сказал: "Ты должен встретиться с моим агентом."

Депп прошел пробы для режиссера Веса Крейвена. Согласно легенде, все произошло благодаря дочери Крейвена, c которой он читал текст в тот день, и она влюбилась в нового мальчика в городе. Он получил роль в "Кошмаре на улице Вязов", которая позже привела его к "Частному курорту" 1985 года, подростковой нижепоясной картине, в которой он показал голый зад. А дальше последовал статус звезды.

После «Джамп Стрит 21» Депп стал мальчиком с постеров для девочек-подростков Америки. Он ненавидел каждую минуту этого. Как только закончился его контракт с «Джамп Стрит 21», он наплевал на свой имидж и снялся в главной роли в пародии «Плакса» Джона Уотерса.

Безобразный закадровый Депп очарован всем жутким. Он - студент нижних зон биологии и крайностей неправильной психологии. (Он недавно купил старый дом Белы Лугоши за $2,3 миллиона.) Он собирает скелеты, картины страшных клоунов и, как упомянуто, жуков. Как и в случае с его работой, в ходу раздражительный юмор о предметах его коллекционирования, даже его арестах. Они все забавны, если вы рассматриваете их так, как это делает он - как короткую экскурсию по нашему общему пути к кладбищу. В 1994 он был заключен в тюрьму за то, что он разгромил номер за 1200$ за ночь в "Марк Отеле" Нью-Йорка. Идя в наручниках во главе с полицией по тротуару, зажатый репортерами, требующими его реакции, он кивал в сторону полицейских и говорил: "Я встретил некоторых действительно хороших людей."

Действительно ли Депп - хороший человек? Мы решили послать нашего редактора Кевина Кука, чтобы узнать. Его сообщение:

"Джонни Депп часто опаздывает. Ему часы были бы наручником. Таким образом я был рад, когда он появился спустя меньше чем час после того времени, на которое мы договорились. Он пожал мою руку и принес извинения, говоря, что он врезался своим мотоциклом в розовую "Ford Escort".

Он привел меня в тихий, темный "Гадюшник": черные стены, зеркала, черные обитые материей кабины. Кабины отмечены медными мемориальными досками с выгравированными именами привилегированных гостей и предупреждениями нарушителям: "НЕ ТРАХАЙТЕСЬ С ЭТИМ!". Место оказалось пустынным днем. Мы пошли вниз в святилище Деппа, где мы сидели на кушетке около замкнутого телевидения, которое контролирует клуб выше. Мы говорили весь день. Я был впечатлен его образованностью и серьезностью. Он был часто косноязычен, стараясь впихнуть его замысловатые мысли в предложения. Наблюдая, как он нащупывает слова, я не мог сдерживаться и помогал ему подобрать выражения, которые он мучительно подыскивал.

Незначительный пункт: совладелец "Гадюшника" Деппа, Чак Э. Вейсс, шутил, что Джонни - такой творческий, чувствительный человек, что он "сидит на унитазе и мочится как женщина". Но это не так. Мы сделали приблизительно минуту этого интервью в мужской уборной их клуба, и я могу уверить вас, что он - стоящий парень."

ПЛЭЙБОЙ: У вас есть только один писсуар. Мужская уборная "Гадюшника" становится переполненной по уикэндам?

ДД: [Кивает] Он раньше протекал. Был один парень, который так или иначе проникал сюда с рывком обезьяны. Он расслаблялся на писсуаре так, что когда следующий человек запускал струю, вода шла отовсюду. Это было похоже на Ниагарский водопад. Были люди, бегущие от туалета, охранники, бегущие, чтобы бросить вниз полотенца. Это случалось регулярно в течение многих недель, и я приехал, чтобы уважить туалетного парня. Мне понравился его метод, его последовательность. Он явно гордился туалетным саботажем. Это прекратилось, и я теперь скучаю по нему.

ПЛЭЙБОЙ: Почему ты назвал это место "Гадюшником"?

ДД: В честь группы музыкантов из тридцатых, которые назвали себя Гадюками. Они были главными марихуанщиками, и они помогли начать современную музыку. [Зажигает сигарету]. Ты знаешь одну крутую вещь, связанную с наличием собственного клуба? Ты имеешь бесплатные спички.

ПЛЭЙБОЙ: У тебя есть планы бросить курить?

ДД: Не-а. Я думаю, когда ты находишь что-то, в чем ты хорош, то ты придерживаться этого. Но я перешел на легкие все же. Я дошел до той стадии, что хрипел, преодолев лестничный пролет, так что я перешел на сигаретную диету.

ПЛЭЙБОЙ: Ты был обвинен в "выполнении вещей типа Киану", как один критик сказал, чтобы сделать "В последний момент".

ДД: Кого это волнует? Я интересуюсь историей, персонажем и выполнением вещей, которые не были сделаны миллиард раз. Когда я прочитал сценарий "В последний момент", я увидел, что этот парень мог только лишь косить траву, поливая лужайку и растения в заднем дворе для его ребенка, и мне понравилась идея играть его. Он - не такой, как я. И я хотел работать с Джоном Бэдхэмом, потому что он сделал "Лихорадку субботней ночью" и изобрел некоторые интересные способы режиссуры. "В последний момент" - триллер, и он дал мне шанс сыграть гетеросексуального, нормального парня-в-костюме-и-галстуке.

ПЛЭЙБОЙ: Если бы ты хотел больших деньг, ты, возможно, также сделал бы "Гангстеров", потенциальный хит. Но ты исключил подобные мейнстримовые вещи в пользу таких фильмов, таких как "Мертвец". Сколько это тебе стоило?

ДД: Меньше, чем мои расходы на съемки. Но это - поэтический фильм. Я сделал "Мертвеца", и таким образом я смог работать с Джимом Джармушем. Я доверяю Джиму как режиссеру, и другу, и гению.

ПЛЭЙБОЙ: Как ты видишь свою карьеру? Есть ли что-то, что ты создаешь сам, когда снимаешься?

ДД: Это более примитивно. Я смотрю на историю и персонажа и говорю: "Я могу добавить какие-нибудь компоненты, чтобы сделать хороший суп?" В некотором смысле есть общее у всех парней, которых я играл. Они - аутсайдеры. Они - те, про которых общество людей, говорит, что не нормальны, но я думаю, что вы должны поддержать таких людей. Но я не планировал это. Это не значит, что я должен был играть их. За исключением Дона Жуан - я должен был играть этого парня. И "Эдварда руки-ножницы". Я полюбил Эдварда. Он был абсолютно честен. Честность имеет значение, и у меня есть абсурдная привязанность к ней. Что бы это ни значило: быть честным со своей девочкой, со своей работой или с самим собой.

ПЛЭЙБОЙ: Ты не был в списке для «Руки-ножницы» до тех пор, пока Бёртон не встретился с тобой и ты расположил его к себе. Он когда-нибудь говорил тебе, что он нашел в бывшей звезде «Джамп Стрит 21»?

ДД: Тим не тот, кто станет вербально выражать это. Но в некоторых беседах он сказал, что это из-за моих глаз. Мои глаза выглядели так, будто я пережил гораздо больше, чем я прожил лет. Также он сказал, что моя внешность обманчива, потому что я – не то, что люди думают обо мне.

ПЛЭЙБОЙ: И что же это было?

ДД: О, любое популярное выражение, которые они приживают тебе на спину, как ярлык.

ПЛЭЙБОЙ: Например, сердцеед?

ДД: Да. Или конфидент.

ПЛЭЙБОЙ: Ты характерный актер? Ты находишься в своем персонаже между дублями?

ДД: Нет. Я не покупаюсь, когда кто-то говорит: «Вы должны называть меня Генрихом Восьмым. И даже когда я пью «Доктор Пеппер», я – Генрих Восьмой!» Я этого не вижу. Если вы действительно в персонаже, то это становится подсознательным. Когда вы вдруг обнаруживаете себя в персонаже или говорите об этом, значит вы грёбано обманываетесь. Это означает, что вы полностью удовлетворены, а это хуже всего.

ПЛЭЙБОЙ: Твои эксцентричные фильмы заставляют людей задаваться вопросом, нет ли у тебя аллергии на кассовый успех. Разве ты не хотел бы сделать хотя бы один большой проект, одного "Бэтмана", чтобы обеспечить себя деньгами на твои любимые проекты?

ДД: Тот демон посетил меня. Он - мой лучший приятель. Он говорит: "Слушай, сделай два кинофильма, которые являются очевидными блокбастерами, и у тебя будет свобода сделать меньшие независимые или экспериментальные фильмы. Ты сможешь найти свою аудиторию и принести это в тот новый мир - открыть некоторые умы". Я думал об этом, но я не верю этому. Я чувствовал бы себя несоответствующим себе, несоответствующим людям, которые ценят выборы, которые я сделал. Для меня карьера должна быть немного более чистой, более органичной.

ПЛЭЙБОЙ: Ты счастлив благодаря тем выборам, что ты сделал?

ДД: Может быть, я просто пытался делать фильмы во имя хорошего, во имя того, во что я верил. Я никогда не рассматривал их как маленькие эксцентричные фильмы. Для меня «Эд Вуд» - не маленький фильм, даже если бы его кассовый сбор составил 10 долларов.

ПЛЭЙБОЙ: Ты снимался в "Божественном Экстазе", это необычный фильм с Марлоном Брандо в одной из главных ролей, а когда финансирование прервалось, производство остановилось, и все были отосланы домой.

ДД: Это мерзко и грёбано. Сейчас мы снимаем, а в следующую минуту нет никаких денег. Это как если ты во время секса, прямо на самом пике пике, и вдруг входит парень с оружием: "Прекратите прямо сейчас!" И вы чувствуете себя дерьмово, потому что вы помните, что это - кинобизнес, основанный на деньгах.

ПЛЭЙБОЙ: Брандо имел обыкновение говорить, что он чувствовал такое отвращение к бизнесу, что он не заботился ни о чем, он только хотел денег.

ДД: Если он мог бы сделать это, я приветствую это. Если я мог бы сделать кучу кинофильмов и заработать огромные количества долларов без забот, почему нет? Только я не могу сделать это теперь. Наверное, глупо слышать, как я говорю о честности и дерьме. Перед кем я честен? Перед некой компанией. Перед кучкой парней, инвестирующими фильмы. Они покупают продукт и распространяют его. Но это не так чисто. Это искусство и коммерция, масло и вода, и во всем этом я нахожусь в некотором роде в артистическом бешенстве. Может быть, я просто очень наивен. Может быть, через 20 минут я скажу «заебало меня все» и окончательно продамся.

ПЛЭЙБОЙ: Ты помнишь, как первый раз увидел себя на экране?

ДД: Меня замутило. Я увидел отснятый материал «Кошмара на улице Вязов». Мне был 21 год, я не знал, что вообще происходит. Это было словно смотреться в огромное зеркало. Не то чтобы меня это забеспокоило, хотя я выглядел в этом фильме как чокнутый. Просто я увидел самого себя, изображающим из себя нечто.

ПЛЭЙБОЙ: Тебя вырвало?

ДД: Нет, не вырвало, но поташнивало.

ПЛЭЙБОЙ: Когда Голливуд заставлял тебя чувствовать тошноту, ты с Кейт Мосс отправлялись в Лондон или Париж. От чего вы убегали?

ДД: Слава, знаменитость – все это не имеет особого значения в Европе. Люди понимают, что у тебя просто странная работа. Люди не бегают за тобой, пытаясь поделиться с тобой ломтем хлеба. А в Штатах это странно. Большинство поклонников тут замечательные, но существуют такие, которые посмотрели мои фильмы и думают, что они меня знают. Им кажется, что это в порядке вещей – трогать меня и задавать личные вопросы.

ПЛЭЙБОЙ: Прямо как я сейчас делаю.

ДД: Но я очень избирателен в плане моих интервью. Я могу вполне отказываться от них, потому что я всегда чувствую себя изнасилованным потом. И это глупо – говорить о себе часами.

ПЛЭЙБОЙ: Ты хочешь просто работать, а не быть лампочкой.

ДД: Слушай, я имел обыкновение работать. Я качал газ и продавал футболки в моей взрослой жизни, и нет ничего худшего чем какой-то богатый актер, говорящий, "О, моя жизнь настолько сложна." Мне повезло иметь эту работу. И знаменитость, известность является опасностью моей работы. Возможно, я должен сделать то, что Брандо сделал 30 лет назад. Купить остров. Возможно, взять мою девочку и некоторых друзей, поехать туда и просто спать. И читать, и плавать, и думать ясные мысли. Поскольку ты действительно не можешь сделать этого здесь. Ты не можешь быть нормальным, когда вокруг к тебе пристают люди с причудливыми просьбами. Ты не можешь просто прошвырнуться и выпить кофе, или [трогает промежность] привести в порядок свое хозяйство. Понимаешь?

ПЛЭЙБОЙ: Тебе следовало быть бесйболистом.

ДД: Точно. Я тогда смог бы плеваться и теребить член. Как та женщина, что пела государственный гимн… Как ее зовут?

ПЛЭЙБОЙ: Роузэнн.

ДД: Мне она понравилось. Это было так напористо с ее стороны.

ПЛЭЙБОЙ: Итак, в твоем списке подарков на Рождество остров? ЛЛ: Если говорить о том, чего я действительно хочу, то это приватность. В этом идея острова. Что дает моя работа? Возможность финансово помочь моей семье, это здорово. Возможность купить наручные часы, которые ты очень хочешь. Но дороже всего сейчас мне приходится платить за возможность простой жизни. Ты платишь деньги за то, чтобы купить приватность, потому что чаще всего в жизни тебе не позволяют быть нормальным. Ты постоянно как на экране, на тебя все время смотрят, неприятно, когда люди смотрят на тебя, думая, что знают тебя. И говорят: «Это ты!!!» А ты сам их не знаешь. Это очень плохо для актера, потому что самая важная вещь для меня – иметь возможность наблюдать за людьми, исследовать их. Но теперь ты не можешь этого делать, потому что исследуют тебя.

ПЛЭЙБОЙ: Но что-то ведь есть в этом приятное.

ДД: Это приятно, когда люди подходят и говорят: «Мне очень понравился «Дон Жуан Де Марко», распишитесь мне на салфетке». Но мне не по себе, когда на тебя смотрят и шепчутся о тебе. Подойдешь ли ты когда-нибудь к кому-то на улице и спросишь: «Могу я поцеловать тебя?» Нет. «Можно заглянуть в твой бумажник?» «Какой твой размер обуви?» «Можно надеть твою шляпу?» Некоторые просьбы грёбано сюрреалистичные. Помню, на «Мертвеце» я тусовался с Джармушем и его командой, курил, и я заметил парня, который следил за мной. Он выглядел вполне нормально, но его глаза были раскрыты чересчур широко. Я догадался, что он подойдет ко мне, и он подошел. «Привет, Джонни! Хочешь выпить со мной?» Я сказал: «Спасибо, я в порядке». Он сказал: «Послушай, ты мог бы помочь мне. Я расхожусь с женой, но я хочу вернуть ее. Она твоя большая поклонница». Он хотел, чтобы я пошел с ним к нему домой и не допустил развода. Я сказал, что не буду этого делать, и тогда он сказал, что позвонит ей, и чтобы я поговорил с ней. Это заходит слишком далеко. Хочется сказать: «А мы можем просто поцеловаться? Ты можешь просто засунуть язык мне в глотку и удовлетвориться этим?»

ПЛЭЙБОЙ: Некоторые особы женского пола любят тебя настолько, что посылают тебе довольно личные напоминания о себе.

ДД: Обнаженные фото в почте, да. Тонны их. Некоторые являются красивыми: приятно освещенными, черно-белыми, таинственными. Некоторые - отъявленный примитив. Еще лобковые волосы. Я получал много лобковых волос в почте. Я не собираю их. Я предполагаю, что можно совершить ритуал - сжечь их в огне. Но я не уверен, что хочу касаться их, так что я выбрасываю их.

ПЛЭЙБОЙ: Каково это - быть таким красивым, что женщины шлют тебе лобковые волосы?

ДД: Я не имею никакого контроля над этим. Это странно, когда люди говорят о моей внешности. Я думаю, что я обычно похож на дерьмо, и большинство людей вероятно согласилось бы.

ПЛЭЙБОЙ: Ты как-то сказал, что тебе привычнее ужинать в фильме, чем в ресторане.

ДД: По крайней мере – спокойнее. В ресторанах ты видишь людей, у которых замирает дыхание от того, как они таращатся на меня. Это ударяет тебе в голову и хочется сбежать.

ПЛЭЙБОЙ: У вас с Кейт есть какие-то тактики, как избегать нехороших сцен?

ДД: Если мы попадаем в толпу папарацци, я стараюсь избегать смотреть в глаза. Еще я надеваю мои темные очки. Таким образом они не получают много денег за их фотографии.

ПЛЭЙБОЙ: Вы с Кейт собираетесь пожениться?

ДД: Я люблю Кейт больше всего. Достаточно, чтобы жениться на ней. Но писать наши имена на бумаге, делать странные публичные клятвы, которые подтверждают владение друг другом – это как-то не очень.

ПЛЭЙБОЙ: Ты моногамен?

ДД: Я очень верен. Я не причинил бы ей боль, и я ожидаю, что она не причинила бы мне боль. Преданность важна, пока она чиста. Но если настанет момент, когда я захочу быть где-то в другом месте, если она хочет в свободное плавание - значит нужно будет все изменить. Я не уверен, что любой человек заставлен быть с одним человеком навсегда и вовеки веков, аминь. Мои собственные родители не делали этого; мой папа уехал, когда мне было 15 лет. И возможно в некоторых из моих публичных романах... возможно я пытался исправить заблуждения своих родителей, создавая классическую сказочную любовь. Пытаясь избежать страха одиночества, который есть у всех нас. Так или иначе, это не сработало. Это не значит, что я не любил тех людей. Я был с некоторыми классными девочками, и я конечно думал, что я любил их, хотя теперь у меня есть сомнения. Я чувствовал что-то сильное, но была ли это любовь? Я не знаю. И теперь я не могу сказать, что я могу любить кого-то навсегда, и могут ли другие.

ПЛЭЙБОЙ: Согласно недавней истории, ты и Кейт назначили свадебную дату. Она хотела выгравированные приглашения, а ты хотел отослать загадку, чтобы ваши друзья должны были догадаться, где свадьба будет проходить.

ДД: Это - беллетристика. Я могу гарантировать, что если бы я проснулся однажды с диким желанием в заднице немедленно пожениться, то не было бы никаких приглашений. Мы бы просто побежали и поженились.

ПЛЭЙБОЙ: Что ты думаешь, когда видишь Кейт на рекламном щите?

ДД: Я думаю, что она красива. Калвину Кляйну повезло иметь ее. Когда мы не вместе и я смотрю на ее фото, я скучаю по ней, но не из-за рекламного щита, а потому что она всегда в моих мыслях.

ПЛЭЙБОЙ: Есть ли что-то, что она делает лучше, чем ты?

ДД: Как модель она лучше. И она сильна в играх. Она просто уделывает меня в карты. Кейт - великая девочка, очень умная. Мы - хорошая команда, потому что она чутко спит. Вы могли бы поразить меня бейсбольной битой, а я не проснусь. Но она проснется, даже если на нее уронить булавку. Таким образом я получаю защиту.

ПЛЭЙБОЙ: Тебя беспокоят сплетни?

ДД: Это - часть игры. Ты же знаешь, что таблоиды - от очевидных до более тонких, таких как "Time" и "Newsweek" - печатают что-то, просто чтобы продать тем ублюдкам. Но ты слышишь это, и это не может не напрягать. Представь себе, что мы с тобой в баре, и ты говоришь какой-то девочке "Привет!" Это совершенно невинно. А назавтра ты читаешь на первой полосе: "Они болтали ногами, сидя на крыше отеля "Сент Джеймс" с расческами, торчащими из их задниц". Это не может не напрягать.

ПЛЭЙБОЙ: Ты имеешь в виду, что это было не в «Сент Джеймс»?

ДД: Извини, но этого вообще никогда не было. А вот еще такое: Кейт и я устроили грандиозную драку в отеле в Нью-Йорке, настоящий матч по крику среди болельщиков. Это было в газетах. Я подумал, что это в самом деле было бы для нас волшебно, но в то время мы находились во Франции.

ПЛЭЙБОЙ: Это то, что случилось 13 сентября 1994 года, когда ты разгромил номер в Нью-Йоркском отеле «Марк»?

ДД: Это еще одно проявление того, что тебе не позволяют быть нормальным. У меня просто был плохой день. Я думаю, у нас у всех бывают такие плохие дни, но если кто-то другой совершает подобное, я не замечаю информации об этом в газетах. Ко мне пришел парень из охраны, и я сказал ему: «Мне жаль, я разбил некоторые вещи. Я заплачу вам». Но этого было не достаточно. Я отправился в тюрьму. И на следующий день об этом написали на главной полосе наравне с сообщениями о военном вторжении на Гаити. Представь, что бы было, если бы я кого-то побил.

ПЛЭЙБОЙ: Это наверняка утомило тебя.

ДД: [c улыбкой Эдда Вуда] Работы на один день!

ПЛЭЙБОЙ: Тем не менее, ты приветствуешь заводить романы только с известными людьми, не так ли? Почему знаменитости влюбляются только в других знаменитостей?

ДД: Наверное, потому что ты имеешь общих друзей. Двигаешься в одном и том же кругу. Это все равно что работать на фабрике – ты заводишь дружбу с другими работниками. Также, ты идешь в ресторан или в бар и встречаешь там людей, которые так же, как ты, знают, что такое быть уязвимыми. Поэтому, может быть, они просто не преследуют тебя так сильно.

ПЛЭЙБОЙ: Ты нашел место, где спрятаться, в Вайпер Рум.

ДД: Здесь это легче. Я выпью пару кружек пива или бокал вина, пойду и поиграю на гитаре с парочкой друзей. Каждый четверг – вечер мартини, классное время. Одним из самых лучших вечеров был тот, когда здесь играл Джонни Кэш.

ПЛЭЙБОЙ: Он, вероятно, стоит этого мрачного декора.

ДД: Да, он великолепен, и он слился со всем этим. Он бродил здесь, и это было красиво.

ПЛЭЙБОЙ: Таблоиды упоминали тебя с другими знаменитостями, включая Мадонну.

ДД: Я читал, что я спал с ней, а это просто тонны дерьма. Я как-то встретился с ней и было что-то вроде: «Привет, как дела?» - «Привет, а у тебя?» Теперь, когда кто-то спрашивает меня о романе с Мадонной, я отвечаю: «Нет, неправильно, у меня был роман с Папой Римским. Он мне вылизывал ступни».

ПЛЭЙБОЙ: Это для записи: и каково там под робами Иоанна Павла II?

ДД: Ну, он робкий. Я не хотел слишком давить на него, но мы выпили бутылочку вина, и я могу сказать вам, что целуется он здорово. Посмотрите на него, когда он выходит из самолета.

ПЛЭЙБОЙ: Ты известен тем, что используешь фальшивые имена, когда регистрируешься в отелях. Но твои псевдонимы неподражаемы. Мистер Ослиный Пенис?

ДД: Например если ты регистрируешься как Мистер Дурачок, то с утра ты получаешь очень смешную побудку по телефону. И любил использовать имя Мистер Вонь. Это так забавно – быть в роскошном отеле и слышать очень вежливый звонок от консьержа: «Мистера Вонь, пожалуйста!» Я никогда не останавливался под именем Ослиный Пенис. Это был просто пример, который я упомянул однажды с репортером. Но я был Роид. Эммой Роид.

ПЛЭЙБОЙ: Ты говорил, что тебя утомляют фикции от журналистов. Какая была самой худшей?

ДД: Когда случается что-то тяжелое, девять из десяти журналов превращают это в грёбаный фестиваль стервятников. Они превращают тебя во что-то нездоровое.

ПЛЭЙБОЙ: Ты говоришь о Ривере Фениксе?

ДД: Когда Ривер умер, это случилось в моем клубе. Это трагично, очень грустно, но они потерпели фиаско из-за потоков лжи, чтобы продать их грёбаные журналы. Они сказали, что он употреблял наркотики в моем клубе, что я разрешаю людям употреблять наркотики в моем клубе. Какая тупая гребаная мысль! «Хей, я собираюсь потратить много денег на этот ночной клуб, поэтому каждый может прийти в него и употреблять наркотики. Я думаю, это хорошая идея, не так ли? И нас никогда не раскроют. Это же не место высокого уровня, правильно?» Эта ложь была глупой и неуважительной по отношению к Риверу. Но даже если не думать о Ривере и о том, как его семья пытается справиться с этой потерей, как насчет людей, которые работают в клубе? У них же есть матери и отцы где-нибудь в Оклахоме, которые читают о месте, где их дочери работают на баре, и думают: Господи Иисусе, она же одна в Голливуде среди этих ужасных существ!

ПЛЭЙБОЙ: Вроде тебя.

ДД: Это было ужасно для моих племянников и племянниц – читать эту хрень, читать эти никчемные злые 25-пенсовые псевдожурналистские спекуляции… Злые… Это больно.

ПЛЭЙБОЙ: Как ты справлялся с этим?

ДД: Я закрыл клуб на несколько ночей. Чтобы выйти из затруднительного положения с поклонниками Ривера, которые могли приносить цветы, послания. Я разозлился. Я сделал заявление прессе: «Пошли вы. Я не буду относиться неуважительно к памяти Ривера. Я не буду участвовать в вашем гребаном цирке».

ПЛЭЙБОЙ: Западает ли в память – идти мимо места, где Ривер умер?

ДД: В первый раз да. Я не мог идти в ночной клуб, не думая об этом. После чего я пришел к выводу, что этот факт не имеет ничего общего с моим кубом. Он был здесь очень недолго. Я не имел отношения ни к чему, действительно, кроме того, что то, чего он наглотался, было плохим, но теперь мы уже ничего не можем поделать.

ПЛЭЙБОЙ: Ты оплакивал его той ночью?

ДД: Странный вопрос.

ПЛЭЙБОЙ: Ты не обязан отвечать.

ДД: Да. Я плачу, когда слышу, что кто-то умирает. Было 4 или 5 утра, когда мне сказали, что это был Ривер. Так печально видеть, как молодая жизнь заканчивается. Прямо сейчас я начинаю чувствовать себя как на шоу Барбары Уотерс. Ты собираешься заставить меня плакать?

ПЛЭЙБОЙ: Нет, мы даже сменим тему. Давай поговорим о твоей мальчишеской поре. Какое твое самое раннее воспоминание?

ДД: Ловля светлячков. Красивые, захватывающие насекомые. По соседству жила маленькая девочка, у которой была скоба на ноге. В ту ночь, когда астронавты высадились на Луне, мы с ней играли на качелях, и вот пришел ее отец и сказал очень серьезно: «Когда человек оставит свой след на поверхности Луны, Луна обагрится кровью». Я был шокирован. Я помню, как подумал: черт, мне шесть лет и это немного глубоко для меня. Я остался и смотрел на Луну. У меня была огромная вера, что ничто на ней не изменится.

ПЛЭЙБОЙ: У тебя был дядя-проповедник, не так ли?

ДД: Да. Это дало мне странное чувство религии. Он был театрален на кафедре. Он начинал плакать, восхваляя Господа. Вскоре взрослые начинали кричать «аллилуйя», падали на колени и ползли вверх, чтобы поцеловать его ботинки. Я не купился на это. Я не говорю, мой дядя был полон дерьма, потому что он хороший парень. Я просто не хотел дуальности – видеть его ведущим себя нормально дома и совершенно иначе на кафедре. Это было слишком удобно. Почему Господь ударяет в тебя только в церкви? Почему он не ударяет вас в ванной или когда вы делаете хот-доги?

ПЛЭЙБОЙ: Мальчиком ты думал о грандиозных вещах? Хотел ли ты стать кинозвездой?

ДД: В четыре или пять лет я мечтал быть Мэттом Хелмом, шпионом, которого сыграл Дин Мартин. Еще я хотел быть Флинтом – Джеймсом Кобурном. Эти парни получали всех женщин.

ПЛЭЙБОЙ: Ты бывал на чем-то помешан ребенком?

ДД: Я сейчас помешан. Я конечно не пойду и не начну спрашивать у всех вокруг: «Хей, правда это здорово?» Так никогда не было, и наверное не будет.

ПЛЭЙБОЙ: Тебе нравится твое имя? Это отличное имя для кино, но ребенок наверное больше хотел бы быть Джонни Джонсом.

ДД: Это порождало клички. Я был Джонни Дип. Собачка Деппити. Диппити-Ду. Я не возражал против них, но я никогда не задумывался об этом, пока они не спросили меня на первом фильме, на какое имя мне выписывать накладную. Джон Депп? Это звучало раздуто. Я всегда был Джонни.

ПЛЭЙБОЙ: Ты был ребенком, когда твоя семья переехала из Кентукки в Миримар, Флорида.

ДД: Мы переезжали как цыгане. С того времени, как мне было пять лет, и до моего подросткового возраста мы жили в 30 или 40 разных домах. Это наверное очень связано с моим постоянно переезжающим образом жизни сейчас. Но я вырос именно так, поэтому я не думал, что в этом что-то ненормальное. Там где семья – там дом. Мы жили в квартирах, на фермах, в мотелях. Потом мы снимали дом, и одним вечером мы переезжали из этого дома в дом по соседству. Помню, я нес по двору свою одежду и думал: как же это странно. Но зато это очень легкий способ переезда.

ПЛЭЙБОЙ: Ты был хулиганом? Бил когда-то кого-нибудь?

ДД: Парни, с которыми я тусовался в подростковом возрасте, были хулиганами, поэтому я немножечко хулиганил тоже. Мне это не нравилось – дразнить кого-то, третировать людей. Это меня злило, и я сразу же вставал на сторону пострадавшего.

ПЛЭЙБОЙ: Тем не менее, ты ненавидел школу.

ДД: Я не учился. Мне казалось, что учителя находятся там для того, чтобы убить восемь часов своего времени и получить за это зарплату. Гораздо больше мне нравилось играть на гитаре. Я играл с группой в ночных клубах в раннем возрасте, это и было моим образованием.

ПЛЭЙБОЙ: Сколько тебе было, когда ты потерял девственность?

ДД: Мне было около тринадцати, я играл на гитаре в клубе, а эта девочка, которая была немного постарше, постоянно зависала и слушала нас. Она тоже была девственница. В тот вечер мы просто ужинали там. Это было в фургончике нашего басиста, в синем «Форде». Я знал, что нужно делать – я изучал этот предмет в теории годами. Я помню, как мы смеялись, здорово проводили время. Это сладкое, очень сладкое воспоминание. Она стала моей девушкой на какое-то время, а потом мы утратили контакт. Я давно ее не видел, около 19 лет.

ПЛЭЙБОЙ: Тебе было 15, когда твои родители разошлись. Тебя потрясло это?

ДД: Это было не ко времени. Это было слишком большой травмой для моей мамы.

ПЛЭЙБОЙ: Бетти Сью – ее имя на сердце – это тату на твоей левой руке.

ДД: Она буквально заболела. Жизнь, которую она знала на протяжении 20 лет, закончилась. Ее партнер, ее муж, ее лучший друг, ее любовник - просто оставил ее. Я был сломлен, когда он ушел, но когда ты сталкиваешься с чем-то вроде этого, удивительно, сколько надругательств на самом деле могут перенести человеческие ум и сердце. Ты просто принимаешь то, что тебе нужно принять. Конечно, иногда я думал: погоди-ка минуту, что случилось с моей семьей? Как насчет стабильности и безопасности дома? Но эти мои чувства были вторичны относительно мыслей о моей маме. Я сфокусировался на том, чтобы она смогла пережить это, что она в конце концов и сделала, и теперь все в порядке. И я даже в хороших отношениях с моим папой.

ПЛЭЙБОЙ: Временами тебя посещали различные страхи.

ДД: О, да. У моей сестры Кристи родился ребенок, когда мне было 17. И я тогда впервые узнал о внезапной детской смертности. Ужасным было то, что это было необъяснимо. По какой-то непонятной причине ребенок мог перестать дышать во сне. И я подкрадывался к колыбельке, где малышка спала, и клал в колыбель руку, брал ее маленький пальчик, и так спал на полу. Это было глупо, я уверен. Но я думал, что тепло моей руки может помочь ей вспомнить как дышать, если что.

ПЛЭЙБОЙ: Ты очень чувствителен.

ДД: Полнейший параноид.

ПЛЭЙБОЙ: Ты оставил школу в то время. Остальные Деппы пытались отговорить тебя от этого?

ДД: Нет, они очень поддерживали меня. Но были другие люди, друзья семьи, которые сочли, что я дерьмо. Они говорили, что я пытаюсь им что-то доказать, оставляя школу чтобы играть на гитаре в ночном клубе. И я подумал, что может быть они правы. Моим основным чувством, когда я оставил школу, была незащищенность. Что-то вроде: а какого хрена я собираюсь делать дальше? Я никто. Я дебил, как подсказывали мне внутренние голоса. Я всерьез подумывал присоединиться к солдатам морской пехоты, потому что я не хотел быть дебилом. Я думал, что если я присоединюсь к солдатам морской пехоты, то я научусь иметь дело с авторитетом, и возможно смогу быть нормальным парнем.

ПЛЭЙБОЙ: Отчего же ты не коротко стриженный полковник Депп сегодня?

ДД: Потому что моя музыкальная группа имела некоторый успех.

ПЛЭЙБОЙ: Тебе было 17. Твоя группа, «Детки», общалась со старшими товарищами по цеху, когда оказалась во Флориде. Есть знаменитая байка о тебе и Игги Попе.

ДД: Мы выступали на разогреве у «Ramones», «Pretenders», «Talking Heads». В одну ночь мы разогревали для Игги. Это было здорово. После концерта я был довольно пьян, и в лучших традициях Игги мне хотелось большего, и поэтому я начал кричать на него. Что-то глупо-самодовольное и ребяческое вроде: «Игги Поп! Кто ты на хуй? Игги Поп!» Он посмотрел мне в лицо и сказал: «Ты маленькая какашка». И ушел прочь. Поэтому я конечно же был удовлетворен. Я посмотрел на нашего басиста и сказал: «Да, это был Игги Поп. Он бог».

ПЛЭЙБОЙ: Несколько лет спустя он играл второстепенную роль в «Плаксе». Он впомнил тебя?

ДД: Нет. Он сказал, что многого не помнит из тех лет.

ПЛЭЙБОЙ: Очень скоро вы с группой отправились на запад.

ДД: Мы устали от Флориды. Мы вынуждены были отправиться в Лос-Анджелес, чтобы стать сенсацией. Я помню, как мы ехали. Ведя машину 18 часов, ты впадаешь в галлюцинационное состояние лишения сна, которое посылает тебя на орбиту. Ты моргаешь, и смотришь на карту, и въезжаешь в глотку дьявола. Это было хорошее время. У тебя большие надежды, потому что ты думаешь о себе не как о себе, а как о члене группы, это замечательное братство. А потом, раньше чем ты сам это осознаешь, ты уже раз и сам по себе.

ПЛЭЙБОЙ: Но группа разорвала контракт?

ДД: Мы распались, и я не мог больше опереться ни на ударника, ни на басиста. Я остался сам по себе. Мне пришлось заняться доставками.

ПЛЭЙБОЙ: И каков был твой первый шаг?

ДД: Я продавал шариковые ручки.

ПЛЭЙБОЙ: На улицах?

ДД: Это был маркетинг – работа по телефону из большого офисного здания в Голливуде, около Аллеи Славы. Самое лучшее в этой работе было использование телефона – я звонил моей семье во Флориду под предлогом продажи им ручек. Начальник, начальник по ручкам, ходил по комнате. Когда он заходил, я говорил: «Сколько ручек бы вы хотели, номер 288? Две дюжины?» А когда он уходил, я шептал: «Мама, ты здесь?» Бесплатные телефонные звонки были просто кладом, но продажа ручек сопровождалась большим количеством лжи. Нужно было говорить людям, что они могут выиграть путешествие в Грецию или красивую антикварные напольные часы. Я выучил мой сценарий по продаже ручек - это был мой первый опыт актерской игры – а также импровизировал. Я даже продал несколько ручек. Но я чувствовал себя так плохо из-за того, что вынужден был врать, что просто начал говорить людям: «Не покупайте мои гребаные ручки. Антикварные напольные часы сделаны из доски для шагренирования кожи».

ПЛЭЙБОЙ: Закончим с твоей карьерой продаж по телефону. К счастью, у тебя появился друг, Николас Кейдж.

ДД: Мы подружились благодаря музыке, когда я был еще в группе. Он уже снялся в таких фильмах, как «Девушка из долины», «Бойцовая рыбка», «Клуб Коттон», и я знал его как актера. Но я не планировал был актером. Мы просто тусовались вместе.

ПЛЭЙБОЙ: В гараже на местном бульваре?

ДД: Это целая история. Мы одним вечером зависали в Беверли-Центре, хихикали. Выпили вроде. Мы просто шутили, и прикол был в том, что мы инсценировали пять историй подряд на авто-стоянке. Я точно не помню, но вроде было такое.

ПЛЭЙБОЙ: Что-то совершенно постмодернисткое в безрассудных инсценировках на бульваре.

ДД: Это было окончательное бросающее вызов смерти действо в исполнении деклассированных элементов среди белых.

ПЛЭЙБОЙ: Кейдж устроил твои пробы для «Улицы Вязов», и ты оказался на своем пути.

ДД: Но даже после этого первого фильма я никогда не думал, что последуют другие фильмы. Я не хотел непременно стать актером. Я хотел играть на гитаре. Но когда группа распалась, мне нужны были деньги на жилье. И мне нужны были сигареты.

ПЛЭЙБОЙ: После «Улицы Вязов» ты переместился в «Джамп Стрит 21». Говорят, что ты испытываешь сильное отвращение к этому сериалу, который сделал тебя знаменитым. Ты правда считаешь, что «Джап Стрит» был фашизмом?

ДД: Конечно. был. Копы в школе? Я имею в виду, что в школах случаются плохие вещи, но это было даже хуже, чем копы в школе. Это было нравоучение, указание перстом. И это было лицемерно, потому что люди, которые делали этот сериал, шишки из шишек, поднялись еще выше. Они наклюкивались, а потом говорили: «Итак, дети, не делайте этого». Это было просто лошадиное дерьмо. Было ужасно жить в этой лжи три года. Как умерщвление. И я тоже наклюкивался. Разве я тот, который скажет «не балдей от наркоты»?

ПЛЭЙБОЙ: Ты пытался разорвать контракт?

ДД: Я предлагал делать год сериал бесплатно. Я ненавижу вещи вроде: «Ох, я на телевидении, и они платят мне громадные деньги, бедный я бедный». Но мне нужно было бы работать на них два года бесплатно, чтобы освободиться от этого. Они хотели сделать меня кем-то вроде «Менудо» или «New Kids on the Block» [молодежные мальчиковые поп-группы, идолы подростков – прим. Helga]. Я не мог играть в эту игру. Я бы предпочел вернуться к повседневной жизни, чем влипнуть и быть этим.

ПЛЭЙБОЙ: Ты меньше всего хотел быть американским красавчиком, да?

ДД: Ни на день! Наслаждаться ложью? Наслаждаться тем, что ты кусок машины, продукт сборочного конвеера? Сражаться с ярлыком сексапильного парнишки очень тяжело тоже. К тому времени я уже хотел быть актером, а на телевидении это невозможно.

ПЛЭЙБОЙ: «Джамп Стрит» обеспечил тебе приглашение в Белый Дом к Рейгану.

ДД: Да, на мероприятие против наркотиков «Просто скажи нет». Это была самая большая шутка из всех. Но я взял с собой маму, и ей очень понравилось. Мы наблюдали за всеми этими людьми, каждый из которых играл в приличного человека, стараясь подобраться ближе к президенту. Мы отчаянно хотели кофе, но кофе был не разрешен – никакого кофеина. Люди отказывались от пьянки. Мы посмеялись.

ПЛЭЙБОЙ: Твоя мама киноман?

ДД: Она не говорит много о моих фильмах, хотя она знает, где я настоящий, когда это я взаправдашний. Она может просеять все это дерьмо, в котором я оказывался, и найти это. Я взял ее на премьеру «Дона Жуана» и после мы поговорили. Это было в гневе, со вспышками, и одним из самых грустных моментов, в которых вы меня можете застать.

ПЛЭЙБОЙ: Она гордая?

ДД: Иногда она до сих пор смотрит на меня и говорит: «Боже, ты можешь поверить в свою жизнь? В то, что ты пришел от жизни в мотеле ко всему этому?» Она до сих пор немного шокирована всем этим. Как и я сам. Я наверняка более шокирован, чем кто-либо еще. Иметь возможность зарабатывать деньги, кривляясь, говоря ложь! Когда все это началось около 8 лет назад, она все еще была официанткой. Посетители говорили ей: «Ты мама Джонни Деппа!», и она должна была бы гордиться этим. Потом все изменилось, и теперь это более дискомфортно. Кому ты можешь доверять? Кто настоящий, а кто просто улыбается? Я думаю, она устала от этого.

ПЛЭЙБОЙ: Ты публично уклонялся от вопросов о тебе и Брандо, говоря, что вы двое никогда не обсуждали актерскую игру.

ДД: Мы говорили об этом. Я думаю, он чувствовал принуждение говорить мне о своем опыте, давать советы. Он говорил, что мне следует сыграть Гамлета. Что я помню, так это сцены, что у нас были в «Дон Жуане». Бывает, когда тебе нужно погрузиться в себя, играя, но столько всякой хрени происходит вокруг – парень с хлопушкой, техник, пьющий кофе, режиссер с его «мотор!!!» - и ты уже не готов. Но он был со мной, чтобы помочь мне. Он помогает создать атмосферу, которая облегчает эти моменты. Просто смеясь, разговаривая, глядя на тебя. Он помог мне сделать сцены с участием только нас двоих совершенно приватными.

ПЛЭЙБОЙ: Звучит романтично. Он показывал тебе голую задницу?

ДД: [смеется] Пару раз. И я ему в ответ.

ПЛЭЙБОЙ: А если серьезно, Брандо мудр…

ДД: Все чувства такие: учитель и ученик, отец и сын. Он герой.

ПЛЭЙБОЙ: Ты ревновал, когда он поцеловал Лари Кинга на телевидении?

ДД: Он поцеловал Лари Кинга, не так ли? Я думаю, это было мило. Наверное, я должен ревновать, потому что я не целовал Ларри.

ПЛЭЙБОЙ: У тебя есть еще одна страсть – коллекционирование странных вещей. Какая была последней?

ДД: Есть магазин жуков в Париже на бульваре Сен-Жермен. Я люблю там ходить и совать во все свой нос. Я недавно купил подарок для друга там – жука, который шокирующим образом похож на листок дерева. Прожилки, цвета – все совершенно. Если этот парень будет на дереве, вы не сможете найти его даже при помощи микроскопа, и это настоящее чудо. Как могла эволюция достигнуть такой степени маскировки? Насекомые восхитительны. Тебе никогда не удается сбросить их с себя. Они слишком грёбано жестокие и слишком умные.

ПЛЭЙБОЙ: А что еще? Ты коллекционируешь уменьшенные головы?

ДД: В Лиме, Перу, я купил огромную красивую летучую мышь и две дюжины лакированных набитых пираний. Ехать домой через таможню было забавно. «Что у вас в коробке?» - «Ох, ну, 24 пираньи и летучая мышь…» - «Окей, раздеть догола и обыскать этого парня!»

ПЛЭЙБОЙ: У тебя есть хоть что-то обычное?

ДД: У меня есть много рисунков, присланных мне детьми. Это одна из лучших вещей - маленькие дети разделяют взгляды Эдварда Руки-Ножницы, и они присылают мне замечательные, чистейше-гениальные произведения искусства. Рисунки Эдварда, иногда Сэма из «Бенни и Джун». Дети похожи и на Сэма тоже. Они как сказки. Я поместил некоторые из рисунков в рамки и повесил на стену в моем доме.

ПЛЭЙБОЙ: У тебя также были картины серийного убийцы Джона Уэйна Гэйси. Почему?

ДД: Меня привлекает мрачное и абсурдное. Мне интересно, что стоит за этим. Но разве нет во всех нас немного от адвоката-стервятника? [адвокат-стервятник ищет клиентов среди людей, пострадавших при несчастных случаях, особенно в дорожных авариях; подбивает их обращаться в суд – прим. Helga] Рисунок Гейси, что у меня, был сделан им в тюрьме. Это рисунок Клоуна Пого, персонажа, которого он играл в детстве с соседями и семьей. Сейчас большинство людей верят, что Гейси был ячейкой общества, нормальным бизнесменом, даже если он и совершил все эти ужасные убийства. Меня заинтриговало в этом то, что даже после того, как он был схвачен и посажен в тюрьму, он продолжал рисовать этот другой образ самого себя – милого парня, который играл клоуна.

ПЛЭЙБОЙ: Ты думаешь, он верил в образ милого парня?

ДД: Думаю, верил, но его унесло его болезнью. В любом случае, я избавился от этого. Я заплатил семье Гейси больше, чем они просили, и наивно верил, что эти деньги пойдут семьям жертв, а это оказалось неправдой. Я избавился от рисунка. Я не хотел иметь с ним больше общего.

ПЛЭЙБОЙ: Что еще тебя пугало?

ДД: У меня часто бывал кошмар, что меня схватил и тащит через кусты шкипер из «Острова Гиллигана». Я не знаю, что у него на уме, но что-то нехорошее, и я не хочу иметь с этим дела. Ребенком я также боялся Джона Девидсона.

ПЛЭЙБОЙ: Телевизионный эстрадный певец?

ДД: Да. Я видел его по телевизору, когда был моложе, и одна вещь в нем меня пугала – эта постоянная улыбка. Человек-Который-Всегда-Улыбается. Это было пугающе, потому что это ненастоящее. Ты знал, что вполне возможно на душе у него полное дерьмо, может быть он хочет убить кого-то, но это была его маска – улыбаться. А на самом деле это не он. Такое происходит везде.

ПЛЭЙБОЙ: Политики…

ДД: Каждый политик – это Джон Девидсон. Восемь из десяти продюсеров Джоны Девидсоны. Я знаю режиссеров и тонны актеров Джонов Девидсонов.

ПЛЭЙБОЙ: А как насчет тебя? Тебе доводилось бывать Девидсоном?

ДД: [кивает] Бывают моменты, когда ты надеваешь улыбку. Это грёбаная обуза, но ты прячешь чувства под маску, потому что больше нечего делать. Например, ты даешь интервью и парень тебя спрашивает: «Как дела?» И ты не можешь ответить: «Я грёбано прогнил, мне не нравится все это дерьмо, и я бы с удовольствием задушил тебя».

ПЛЭЙБОЙ: Ох…

ДД: Задушить – это экстремальный пример. Вот еще один пример, когда нужно быть Джоном Девидсоном, - на вручении Оскаров. Я делал это в 1994. Я не видел запись, но люди сказали, что все было ОК. Мое лицо, наверное, было заморожено страхом, потому что во всем этом странная марионеточная искусственность. Все время в закулисьи я думал: «Как выбраться из этого всего?» Я действительно чуть не спасся бегством. В моем мозгу плавало несколько вариантов действия. Одним вариантом был полный коллапс, удар о бессознательное. Проекционная рвота. Вторым вариантом было сказать правду. Просто сказать: «До того, как я представлял Нила Янга, я хотел сказать, что не могу понять, почему я здесь. Я не хочу быть здесь. Я хочу уйти и выпить. Я нервничаю и чувствую себя больным». Конечно, я на самом деле не собирался выйти и сказать это. Но что меня действительно пожирало, так это вот что: «А что если меня неожиданно настигнет синдром Туретта? А что если я выйду и начну лаять и материть целый мир?»

ПЛЭЙБОЙ: Но ты все-таки представил Нила Янга, и все закончилось благополучно.

ДД: Была хорошая сигарета после всего этого.

ПЛЭЙБОЙ: А что с тобой приключился за псевдосиндром Туретта в самолете?

ДД: Я летел из ЛА в Ванкувер на съемки того телешоу [Джамп Стрит 21]. Я летел первым классом, и на меня что-то нашло. Я уже весь трясся из-за полета, когда меня осенило – нужно закричать что-то шокирующее. Выпали что-нибудь, иначе случатся ужасные вещи.

ПЛЭЙБОЙ: И поэтому ты завопил: «Я трахаю животных!»

ДД: Да.

ПЛЭЙБОЙ: И, на самом деле, самолет не потерпел крушения.

ДД: Это сработало.

ПЛЭЙБОЙ: И ты даже преодолел свой страх перед Джоном Девидсоном, не так ли? Он играл ведущего ток-шоу в фильме «Эдвард Руки-ножницы».

ДД: Я ничего не мог с этим поделать. Было странно работать с ним после лет боязни его. В то время он делал «Оклахому» и у него была химическая завивка.

ПЛЭЙБОЙ: Ну и что представляет собой Джон Девидсон?

ДД: Я избавился от этого демона. Это был такой странный способ изгнания дьявола. Мы поговорили о его завивке.

ПЛЭЙБОЙ: У тебя были другие демоны. Был парень, который продолжал названивать всему городу, что он это ты. Он говорил, что ты самозванец, выдающий себя за него.

ДД: Это нездорово. Это пугает. Это было как игра «Подземелья и драконы», и я был врагом.

ПЛЭЙБОЙ: Он звонил на студию и требовал денег, что он заработал за «Эдварда Руки-ножницы». Это было забавно для многих людей. Было ли это забавно для тебя?

ДД: Это заставляет тебя задуматься. Но у меня были другие страхи, больше всего поражает тебя то, что эти люди думают, что они правы. Они находят оправдание своей ненависти к тебе, потому что в их мирке ты – их враг. Это может заставить тебя переосмыслить свою работу, когда ты обнаруживаешь, что влияешь на кого-то столь сильно. Но для меня они не зло.

ПЛЭЙБОЙ: Преследователи и ненормальные – это не зло?

ДД: Они считают, что их ненависть оправдана.

ПЛЭЙБОЙ: Но как ты можешь спать?

ДД: Я осторожен, но не параноидален. Я ношу пистолет. Не сегодня, но когда есть угроза, я ношу пистолет. Я вырос среди них и могу стрелять немного. Я никогда не смог бы убить животное, но мне нравилось практиковаться с мишенью. Сейчас у меня есть парочка винчестеров, парочка триста восьмидесятых и один тридцать восьмого калибра. Потому что, по существу, кому охота иметь кучу телохранителей? Я не вижу себя с подобного рода звездной причудой. Я предпочитаю тусоваться сам по себе. Но в то же время, когда есть кто-то, кто в самом деле собирается отобрать твою жизнь, тебе следует попытаться быть готовым к этому.

ПЛЭЙБОЙ: То, что тебя преследуют, должно омрачать твою натуру.

ДД: У меня никогда не было светлейшей натуры. Я считаю, что человечество, как минимум, общество, - насильственно по своей сути. И лучше оно не становится. Я не думаю, что я циничен, но я действительно думаю, что мир сейчас более…грешен чем когда бы то ни было раньше.

ПЛЭЙБОЙ: Это чувство находит свой путь в твоей работе?

ДД: Должно. Это чувство, что мир к жесток некоторым людям. Мир относится к ним жестоко, осуждает и не прав относительно их.

ПЛЭЙБОЙ: Твои персонажи, люди, плохо приспособленные к жизни, часто дают отпор обществу забавными способами. Есть история о том, как ты настоял на том, чтобы изменить реплику в кульминации любовной сцены в «Бенни и Джун».

ДД: Это правда. «Это верно, когда нарастает музыка и он смотрит в ее глаза. Реплика такая: «Джун, я люблю тебя».

ПЛЭЙБОЙ: А твоя реплика была…

ДД: «Джун, я писаю в постель». Я до сих пор влюблен в эту реплику. Мне не сошло это с рук, но я думаю, что это могло бы заставить смеяться и быть очень трогательным в то же самое время. Ты не можешь удержаться от смеха над бедой этого бедного ублюдка, но он честен. Более того. Легко сказать «Я люблю тебя». Зрители ожидают этого. Но на самом деле признаться, что ты писаешь в постель, раскрывать другому что-то вроде этого, это и есть сказать «я люблю тебя». Это означает «я действительно люблю тебя, люблю тебя настолько, чтобы рассказать тебе мой мрачный секрет».

ПЛЭЙБОЙ: У тебя есть любимый фильм о любви?

ДД: “Грозовой перевал” с Оливье – это настоящая слезовыжималка. Или «Обнаженная» Майка Ли. Ты никогда его не забудешь.

ПЛЭЙБОЙ: Как на тебя повлияло порно?

ДД: Я люблю порно время от времени, но я не сворачиваю со своего пути, чтобы посмотреть его. Я смотрел «Эдвард Руки-Пенисы». Тим Бертон прислал мне копию. Это классный фильм, очень смешной. Как и большинство этого, я полагаю, это возбуждающе для некоторых людей, но меня немного смущает смотреть, как люди трахаются. Ты сидишь и смотришь, и неожиданно становится так странно – изображение меняется в твоем мозгу, и они не люди больше. И парень становится похожим на собаку, делающую ужасные морды. Уверен, что есть красивые порнофильмы, художественно выполненные. Но я просто не хочу видеть этого парня.

ПЛЭЙБОЙ: Как насчет любовных сцен в твоих фильмах? Они возбуждающие?

ДД: Я никогда не делал любовной сцены, которая была бы возбуждающая для меня. Атмосфера слишком глупая. Ты лежишь и целуешь какую-то девушку, признаваясь ей в вечной любви, и в это время видишь, как работник площадки стоит и ест сендвич с вареной колбасой.

ПЛЭЙБОЙ: И что, на экране у тебя никогда не было эрекции?

ДД: Ох, у меня бывала эрекция, но не во время любовных сцен.

ПЛЭЙБОЙ: Ты бы получше объяснил.

ДД: Кто знает, что происходит под столом, за кадром? Может быть у меня там в штанах метелка из перьев для смахивания пыли. И это не обязательно сексуальное. Если у меня тяжелый период с какой-то сценой, я становлюсь очень нервным, и тогда я люблю взять ручную метелку для пыли или гаечный ключ, сунуть в штаны и играть сцену таким образом. Такие вещи отвлекают меня от псевдосерьезности ситуации. И когда ты заходишься плачем, ты обнаруживаешь, что у тебя в трусах швабра.

ПЛЭЙБОЙ: Таким образом в твоей голове множественные пути. Один – это персонаж, другой – принимает сигналы тревоги от швабры.

ДД: Да, и другой актер знает об этом тоже. Это добавляет сцене остроты. Я использовал инструменты, фрукты, маленький резиновый скребок, который создавал звуки пуканья. На крупных планах, когда меня снимают только по локоть, у меня в руке может быть банан, или ботинок какого-нибудь парня.

ПЛЭЙБОЙ: Это от Брандо, который хочет играть Гамлета. Что ты еще хочешь рассказать нам о своей работе?

ДД: Иногда ты ненавидишь ее. Ты просто говоришь: «Да, я корчу рожи за деньги, я вру». И в некотором роде это правда. А в некотором роде это просто работа, как и любая другая. За исключением того, что она более нестабильная, более опасная для ментального здоровья. Если ты делаешь то, что должен делать, будучи актером, ты не будешь очень эмоционально стабильным человеком. Ты постоянно манипулируешь своими эмоциями, трахаешь сам себя, трахаешь своё «я», постоянно в своей голове открываешь потайные ящички, которые открывать вовсе не хотел бы, но ты вынужден это делать, давать к ним доступ.

ПЛЭЙБОЙ: Какие еще ящички?

ДД: Вещи, связанные с семьей. С детством. Со страхом и заброшенностью. С гневом. И ты чувствуешь себя глупо из-за того, что это часть твоей работы, и это играет с тобой злые шутки. И когда ты бьешься над всем этим [горький смех], ты чувствуешь себя идиотом. Потому что проходишь через все это. Может сделать тебя несчастным на три или четыре месяца. Но ты это делаешь. Ты чувствуешь себя идиотом, но ты делаешь это, потому что это твоя гребаная работа.

ПЛЭЙБОЙ: Ты говоришь о фильме «Что гложет Гилберта Грейпа», фильме, который привязан к теме дома. Гилберт, твой персонаж, попал в ловушку семьи рабочего класса, но у него большие стремления.

ДД: Я его не видел, этот фильм.

ПЛЭЙБОЙ: И до сих пор не хочешь?

ДД: Нет, нет. Эта смешанная семья и его ответственность, такие вещи цепляют меня. Время, когда я делал тот фильм, было очень плохим временем. Я был настолько подавлен, насколько это возможно.

ПЛЭЙБОЙ: Согласно таблоидам ты страдал от расставания с Вайноной Райдер.

ДД: Это неправда. Так писали, да, но тогда мы еще не расстались, мы все еще пытались строить отношения. Трудности были связаны с самим мной, мне было трудно в собственной коже. Я делал все, что мог, чтобы уничтожить это чувство, глубоко отравляя самого себя.

ПЛЭЙБОЙ: И какие были твои яды?

ДД: Я глотал все, что мог заглотнуть. Я был постоянно пьян, очень много пил, доводя себя до крайности. Когда это становится постоянным, когда ты идешь спать пьяным, просыпаешься и начинаешь пить снова, это начинает убивать тебя.

ПЛЭЙБОЙ: Ты думал, что твои пороки убьют тебя?

ДД: В один период я жил на кофе и сигаретах, никакой еды, никакого сна. Я сидел с приятелями одним вечером, когда мое сердце начало ударять 200 раз в минуту. Это пугающе. Ты ментально пытаешься замедлить свое сердце, но не можешь. Это как если ты летишь в самолете и внезапно отваливается дно – ты падаешь с высоты в тысячи футов и одна секунда становится вечностью. И в голове действительно появляются эти семейные картинки. И ты чувствуешь себя совершенно грёбано одиноким. Я думал тогда о моем дедушке со стороны матери, великом человеке, которому я поклонялся. Его сердце просто разорвалось в один день. И когда мое сердце начало эту гонку, я надеялся, что это просто приступ тревоги, но когда это продолжилось на протяжении 45 минут, я понял, что это не тревога, что это из-за всего того дерьма, что я сотворил со своим телом. Мои друзья отвезли меня в больницу, где мне остановили мое сердце на секунду. Я чувствовал, что я сворачиваюсь, становлюсь зародышем. А потом все было кончено. Мне нужно было идти домой. И теперь этот тот опыт, который пугает меня до смерти.

ПЛЭЙБОЙ: Ты поклялся покончить с алкоголем и наркотиками?

ДД: Ну, я немного туповат, поэтому это заняло время. Я сократил употребление спиртного. Несколько бокалов пива или парочка бокалов вина, это не вредит.

ПЛЭЙБОЙ: Употребление наркотиков всегда вредно?

ДД: Это зависит от вида наркотика и от человека. Некоторые дети увлекаются спортом. Некоторые фильмами. Некоторые наркотиками. Есть одна школа мысли, которая считает, что наркотики – это приятное провождение досуга, другая школа считает, что они обладают терапевтическим эффектом, что это способ иметь дело с проблемами. Я считаю, что обычно они являются поддержкой, способом ухода от проблем. Я не знал ни одного янки, который бы не, никогда не знал ни одного, который не пробовал бы героин. Но это всегда зависит от наркотика, не так ли? Косяки с марихуаной очевидно хороши. Никогда не видел парня, который курил бы джойнт до такой стадии, что выбил бы дерьмо из кого-то.

ПЛЭЙБОЙ: Как насчет сексуальных преступлений? Что ты подумал, когда услышал о проступке Хью Гранта на Сансет Бульваре?

ДД: Я почувствовал себя очень плохо из-за этого парня и просто ужасно из-за Элизабет Хёрли, из-за их глобального смущения. Но я понимаю, как это случилось. Честно говоря, то, в чем его обвинили, - разве это не то, чего хотят большинство мужчин? С женой, с подругой, с любой особью женского пола – разве мы не думаем об этом? Девяносто семь процентов мужчин в мире наверняка делали или хотели бы сделать это. Но они не попадаются или их дело не является делом мирового масштаба. Что касается того, что он вообще это сделал, то должен тебе сказать я не знаю, где были его мозги, но разве это стоит такого внимания? Если бы что-то такое причудливое произошло со мной, я думаю, я бы смеялся и смеялся.

ПЛЭЙБОЙ: У тебя самого был вавилонский момент, когда ты играл сцену с 250 обнаженными женщинами. Возможно ли оценить 250 голых женщин за раз?

ДД: Твой мозг не осознает этого. Это слишком. Ты не можешь признать тот факт, что эти женщины настоящие и трехмерные. Это как огромная картина – ты не можешь оценить все детали одновременно.

ПЛЭЙБОЙ: Ты думаешь, что существует лимитированное число обнаженных женщин, которое парень может оценить одновременно?

ДД: Моя проблема заключается в том, что у меня один глаз очень плохо видит. Поэтому прямо сейчас я могу назвать цифру 125. У тебя, вероятно, будет получше ситуация. А на самом деле я думаю, что могу иметь дело с тремя десятками, где-то от 30 до 39.

ПЛЭЙБОЙ: Чем экранный поцелуй отличается от поцелуя в реальной жизни? Ты пробуешь различные способы экранных поцелуев подобно различным способам исполнения реплик?

ДД: Я вообще так не делаю. Я считаю, что это ужасно, когда люди планируют, что сказать. Это неверный подход, потому что это всегда нереально. То же самое с поцелуями. Я пытаюсь целоваться нормально. Бывают моменты, когда другому некомфортно или тебе некомфортно, и тогда ты фальсифицируешь [изображает поцелуй мимо] и делаешь киношный поцелуй. Наверное, нам всегда следует так делать, не очень-то хорошо целовать всех подряд. Это звучит негигиенично. Ты не знаешь, где они были прошлой ночью, и они не знают, где был ты. Но киношный поцелуй – это всегда не настоящий поцелуй, в котором имеет место любовь. Чтобы превратить поцелуй во что-то чудесное, нужны эмоции.

ПЛЭЙБОЙ: С киношным Ромео секс, наверное, более требовательный? Тебя когда-нибудь обвиняли, что ты не звезда в постели?

ДД: [смеется] Никогда. Конечно же, звездой в постели меня тоже не называли.

ПЛЭЙБОЙ: Если бы ты был вынужден сняться в телешоу, какое бы ты выбрал?

ДД: Есть английское шоу, которое мне нравится – «Чьи это слова?» Там целиком одни импровизации. Блестяще, быстро, умно, спонтанно. Я мечтал бы делать это шоу.

ПЛЭЙБОЙ: Почему бы тебе не позвонить им?

ДД: Нет, нет! Я настолько уважаю это шоу, чтобы не быть в нем. Я мечтал бы уметь делать то, что они делают, но это не случится, не в этой жизни.

ПЛЭЙБОЙ: Мы говорили о влиянии на тебя в прошлом религии адских мук. У тебя есть вера сейчас?

ДД: Никакой имеющей название. Я не обнаружил этого, но надеюсь, что есть что-то выше нас. Я надеюсь, что когда мы покидаем этот мир, мы отправляемся в маленькое путешествие. Почему нет? Многие люди испытали опыт близости смерти и вернулись обратно, и все они рассказывают интересные вещи. Никто, возвращаясь из мертвых, не сказал: «Хей, там ничего нет». И до той поры, пока нет организованной религии, с которой бы я согласился, я просто считаю, что Библия – хорошая книга. Вероятно, это роман.

ПЛЭЙБОЙ: Ты когда-нибудь молишься?

ДД: Я молюсь в самолетах. У меня мгновенная религия во время набора высоты, а потом когда полет прошел благополучно. Я сижу и думаю, что даже самая маленькая мелочь может привести к крушению самолета.

ПЛЭЙБОЙ: Викторина: кроме Кейт, Брандо и всех твоих знаменитых друзей, кого ты узнал в Голливуде?

ДД: Работников ресторанного обслуживания.

ПЛЭЙБОЙ: Это люди, которые обслуживают съемочные площадки?

ДД: Эти люди - профи. Я научился у них многому. Как делать сладкий соус для пудинга. Всякие трюки, как сохранять продукты свежими. Можно положить овощи на большое плоское блюдо, это прекрасно, но они продержатся гораздо дольше, если обложить их колотым льдом. Я недавно научился неплохо делать севиче [блюдо латиноамериканской кухни – кусочки сырой рыбы или креветки, маринованные в соке лимона или лайма, подаются с помидорами и мелко нарезанным сырым луком – прим. Helga] Я умею готовить.

ПЛЭЙБОЙ: И что ты готовишь?

ДД: Мне доводилось делать очень хороший бифштекс. Я хорош во французских тостах. Но прежде всего я настоящий волшебник свинины. Ты сейчас смотришь на парня, который прекрасно готовит бекон.

ПЛЭЙБОЙ: И в чем же секрет твоего бекона?

ДД: В частом переворачивании. И обязательно равномерно с двух сторон. И не использовать большой огонь. Не спешить. С беконом необходимо терпение. С беконом вы можете выработать в себе терпеливость.

ПЛЭЙБОЙ: Готовить для Кейт Мосс – это работа высокого профиля.

ДД: Я готовлю для супермодели. Вопреки тому, что о ней пишут, у нее очень здоровый аппетит. Она просто прогладывает тарелку бекона.

ПЛЭЙБОЙ: Не самая здоровая диета.

ДД: Не уверен, что я кормил нас с ней свининой. Бифштекс, окей. Возможно, гамбургеры. Но ничто в мире не запретит мне есть свинину. Я имею в виду, что моя прапрабабушка, Мимми, которая ела самую жирную пищу, что вы только можете себе представить, и курила табак до дня своей смерти, прожила до 102 лет.

ПЛЭЙБОЙ: Чему ты научился от нее?

ДД: Я научился тому, что больше никогда в жизни я не хочу видеть плевательницу. У меня остались живые воспоминания о том, как я подносил Мимми плевательницу, полную не только табачного сока, но и ногтей с ног. Ее обрезка ногтей выглядели как кешью. С тех пор я не могу есть кешью.

ПЛЭЙБОЙ: Ты играл Эда Вуда и Дона Жуана. Какого еще запоминающегося персонажа ты хотел бы сыграть?

ДД: Ле Петомана [французский артист эстрады, 1857-1945, был известен своим феноменальным контролем мышц живота, что позволяло ему управлять испусканием кишечных газов – прим. Helga]

ПЛЭЙБОЙ: Ты говоришь, конечно же, о том парижском артисте кабаре начала века, который трубил на всю Гранд Опера из своего ануса оригинальным классическим газом?

ДД: Ты обязан уважать человека с таким великим контролем своего… инструмента. Я бы хотел сыграть его. Я уверен, что в его жизни были трагические моменты. Трагично то, что у него не осталось преемников. Но какая бы была истерическая сцена, как он обнаружил свой дар. На эту роль я бы согласился за минуту.

ПЛЭЙБОЙ: Давай забудем о твоей «то ли в кавычках, то ли нет» карьере на минуту. Ты когда-нибудь думал о твоем наследии? Фильмы живут долго, люди будут видеть тебя и через сто лет.

ДД: Да, они скажут: «Что там произошло с Джонни Доппом?… Джимми Дипом?… Ну, тем парнем с руками-ножницами!…»

Автор Helga

При использовании текста интервью просьба указывать автора перевода.